Поздравление на серебряную свадьбу от дочерей6

Поздравление на серебряную свадьбу от дочерей6

ru] 959K, 205 с. (пер.

Д. М. Томас
БЕЛЫЙ ОТЕЛЬ

Мы питали грезами сердце свое

И насытясь, оно огрубело, стало жестоким;

Наша ненависть крепче

Нашей любви…


От автора

Ступив на территорию истерии, — «место действия» моего романа, — нельзя пройти мимо такой феноменальной личности, как Зигмунд Фрейд. Фрейд становится одним из dramatis personae, по существу, первооткрывателем великого и прекрасного мифа современности: психоанализа. Под мифом я понимаю поэтическое, художественное отображение скрытой истины. Выделяя этот аспект, я не пытаюсь подвергнуть сомнению научную ценность метода.

Роль, которую играет в романе Фрейд, — авторский вымысел. Однако мой персонаж действует в соответствии с тем, что нам известно о жизни великого психиатра; я включил в текст цитаты из его работ и писем. Переписка в прологе, а также все места, относящиеся к психоанализу (в том числе III часть романа, беллетризованная история болезни), представляют из себя плод моего воображения. Читателям, не знакомым с подлинными историями болезни, составленными Фрейдом, — кроме всего прочего, они являются прекрасными образцами литературного творчества, — могу порекомендовать 3, 8 и 9 тома собрания работ Фрейда (Pelican Freud Library, Penguin books, 1974–1979).


Пролог

Отель Стендиш,

Ворчестер, Массачусеттс, США

8 сентября 1909 г.

Драгоценная моя Жизела,

Шлю тебе привет из Нового Света и крепко-крепко обнимаю! За все время нашей поездки, — путешествие, прибытие, радушный прием, лекции, чествования и славословия (в основном, как ты понимаешь, в адрес Фрейда, в меньшей степени, Юнга), — даже высморкаться было некогда, и у меня голова идет кругом. Однако уже сейчас совершенно очевидно, что Америка готова с энтузиазмом принять наше движение. Брилл и Холл — превосходные люди, в университете Кларка все до единого относились к нам с исключительной доброжелательностью и расточали похвалы. Фрейд даже меня поразил своими феноменальными способностями, прочитав пять лекций и ни разу не заглянув в свои наметки, — он набросал их накануне выступления за полчаса во время прогулки в моей компании. Стоит ли говорить, какое глубокое впечатление он произвел? У Юнга тоже было два интересных доклада о собственных работах, причем он ни разу не упомянул Фрейда! Хотя мы трое в общем вполне поладили, чему не помешали несколько весьма непростых ситуаций (достаточно упомянуть эпизод с приступом диареи в Нью-Йорке…!), между Фрейдом и Юнгом временами все же возникало некоторое напряжение. Об этом чуть позже.

Но тебе ведь наверняка хочется, чтобы я рассказал о путешествии! Все было чудесно, — однако я почти ничего не увидел! Сразу же после отплытия опустился чудовищный туман, что характерно для середины лета. На самом деле, зрелище довольно эффектное. Особенно впечатлило оно Юнга, навеяв ему образ «первобытного монстра», тупо бредущего сквозь череду рассветов и закатов к своей цели; он ощутил, будто все мы проваливаемся сквозь века в доисторическую тьму. Фрейд подтрунивал над ним, заметив, что как верующий христианин он обречен стать мистиком (евреи по его мнению подобной участи избежали!), но потом, разглядывая белесую пелену за люком каюты, где слышались, по его образному выражению, «брачные клики корабельных сирен», признался, что в картине, нарисованной Юнгом, что-то есть. Тем более невероятным и грандиозным показался неожиданно появившийся из этого мрака Нью-Йорк. Нас встретил Брилл и показал много интересного, но по-настоящему меня поразили «movie», то есть живые картинки. На удивление занимательное зрелище, оно даже заставило меня забыть о больном желудке. Почти все время смешные полицейские гонялись по улицам за еще более комично выглядевшими злодеями. Сюжет практически отсутствовал, но люди действительно двигались самым натуральным образом, совсем как в реальной жизни! На Фрейда, мне кажется, это не произвело особого впечатления.

Да, я должен рассказать тебе о необъяснимом происшествии в Бремене накануне нашего отплытия. Мы были очень довольны, что прибыли в город вовремя и не разминулись, и, разумеется, испытывали радостное возбуждение при мысли о предстоящих приключениях за океаном. Фрейда пригласили на обед в один из самых роскошных отелей, и мы убедили Юнга отступить от своих принципов воздержания и присоединиться к нам за бокалом вина. Очевидно, из-за непривычки к спиртному он сделался необычайно разговорчивым и несколько возбудился. Он завел речь о так называемых «захоронениях в торфянике», обнаруженных на севере Германии. Утверждали, что это останки первобытных людей, сохранившиеся благодаря мумифицирующим свойствам гуминовой кислоты, содержащейся в воде. Судя по всему, они утонули в болоте или их там похоронили. В принципе, довольно интересно, точнее, было бы интересно, если бы Юнг не твердил о захоронениях снова и снова. В конце концов, Фрейд не выдержал и несколько раз прервал его: «Почему тебя так это волнует?» Словно не слыша, Юнг продолжал увлеченно говорить, и Фрейд в беспамятстве упал с кресла.

Юнг, бедняга, был чрезвычайно смущен и обескуражен, — как собственно и твой покорный слуга, — и не мог понять, что он сделал не так. Придя в себя, Фрейд обвинил Юнга в том, что тот хочет избавиться от него. Разумеется, Юнг самым энергичным образом отверг подобное обвинение. В самом деле, он мягкий, доброжелательный человек и приятный спутник, несмотря на впечатление, которое поначалу производит из-за своих строгих очков в золотой оправе и короткой стрижки.

Еще одна небольшая размолвка произошла уже во время плавания. Мы коротали время (окруженные со всех сторон туманом), анализируя сны друг друга. Юнга чрезвычайно заинтересовало одно из описаний Фрейда, в котором свояченица (Минна), словно крестьянка, бросает пригоршни зерна в землю во время жатвы, а жена безразлично наблюдает за ней. Юнг довольно нетактично пытался выудить из Фрейда дополнительные факты. Он ясно дал понять, что, по его мнению, сон связан с тайными чувствами, которые Фрейд испытывает к младшей сестре жены. Я поразился, как хорошо он осведомлен о личной жизни коллеги. Естественно, Фрейд вышел из себя и наотрез отказался, по его выражению, «рисковать своим авторитетом» и делиться интимными переживаниями. Позже Юнг сказал мне, что в тот момент Фрейд, по крайней мере для него, как раз лишился всякого авторитета. Так или иначе, думаю, мне удалось смягчить ситуацию, и сейчас отношения между ними наладились. Но какое-то время я чувствовал себя словно рефери, следящий за схваткой борцов! Очень непростое положение. Все это строго между нами.

Мой собственный сон (единственный, который смог припомнить) относился к банальному детскому переживанию. Фрейд, разумеется, без всякого труда определил, что он связан с тобой, дорогая. Он мгновенно распознал суть: я боюсь, что твое решение не начинать процедуру развода, пока дочери не выйдут замуж, просто самообман; ты не хочешь надевать на наши выдержавшие проверку временем отношения тяжелые кандалы брака. Ты, конечно, знаешь причину моего беспокойства, и сделала все, чтобы оно исчезло, однако разлука с тобой (а также наводящий тоску морской туман), стали невольными причинами такого сна. Фрейд очень помог мне, как, впрочем, всегда. Передай Эльме его благодарность за добрые пожелания. Он глубоко тронут, что сеансы анализа оказались такими плодотворными, как она считает. Он также просил передать привет тебе и полушутливо добавил, что если мать столь же обворожительна и умна, как дочь (уверяю тебя, так оно и есть!), мне можно только позавидовать… Как будто я сам не знаю! Крепко обними и поцелуй Эльму за меня и передай привет своему мужу.

Через несколько дней нам должны показать Ниагарский водопад, причем Фрейд считает это кульминационным пунктом поездки, а спустя неделю с небольшим отправимся на «Кайзере Вильгельме» домой. Вполне возможно, что я приеду в Будапешт раньше, чем ты получишь письмо; не могу передать, как я томлюсь, ожидая когда смогу обнять тебя. А пока целую (о небеса! все лучше и все хуже!) в своих снах.

Твой навсегда,

Шандор Ференци


19 Берггассе,

Вена

9 февраля 1920 г.

Дорогой Ференци,

Сердечно благодарю за письмо с выражением соболезнований. Что еще мне сказать? Несколько лет я пытался смириться с потерей сыновей; теперь пришел черед дочери. Отвергая религию как таковую, я сознаю, что мне некого винить и не к кому обратить свои жалобы. «Извечное колесо бытия» и «сладостная рутина повседневности» позаботятся о том, чтобы все вокруг текло как прежде. Слепая необходимость, немое подчинение. Глубоко внутри меня прослеживается тяжелая нарцистическая травма, которая никогда не исчезнет. Жена и Аннерль страшно потрясены, их горе гораздо более естественно и человечно.

Не беспокойтесь за меня. Я все тот же, лишь прибавилось немного усталости. La seance продолжается. Сегодня пришлось потратить больше времени, чем я могу себе позволить, на работу в Главном Венском госпитале в составе комиссии по расследованию обвинений в дурном обращении с военнослужащими-невротиками. Сейчас меня особенно поражает, как вообще могло прийти в голову, что применение электрического тока обратит так называемых «симулянтов» в героев. Без всякого сомнения, на поле боя страх перед током вытеснялся новой смертельной угрозой; следовательно, по возвращении их ожидали более жестокие дозы, и так далее, что совершенно бессмысленно. Я могу поставить под сомнение причастность Вагнера-Йерегга, но за остальной персонал ручаться не хочу. Общеизвестно, что в Германии были случаи смерти во время процедуры, а также самоубийств как следствие ее проведения. Впрочем, сейчас еще рано утверждать, что в венских клиниках поддались чисто германскому стремлению достигать искомой цели весьма бесчеловечными способами. К концу месяца я должен подготовить меморандум.

Вновь обращаюсь к своей статье «По ту сторону принципа наслаждения», оказавшейся холостым выстрелом, с все возрастающим убеждением, что я правильно определил место инстинкта смерти, в своем роде такого же могущественного (хотя и неявно выраженного), как и либидо. Одна из пациенток, молодая женщина с тяжелейшим случаем истерии, только что «произвела на свет» некие записи, доказывающие, как представляется, верность моей теории: крайнее проявление чувственной фантазии и в то же время настоящая оргия торжествующей смерти. Представьте себе, что Венера взглянула на свое отражение и увидела в зеркале лик Медузы. Возможно, мы слишком интенсивно занимались изучением сексуальных импульсов в отрыве от других проявлений психики, уподобившись мореходу, который неотрывно следит за огнем маяка в кромешной мгле и в результате налетает на скалы.

Я, вероятно, подготовлю доклад о некоторых аспектах вопроса к сентябрьскому Конгрессу. Уверен, что воссоединение после этих злосчастных потерянных лет вдохнет во всех нас новые силы и вселит надежду. Я слышал, что Абрахам собирается выступить с докладом о женском комплексе кастрации. Ваши предложения по развитию активной терапии в психоанализе представляются мне прекрасной темой для дискуссии. Я остаюсь при своем убеждении, что «гораздо лучших результатов в работе со своими пациентами добьется тот, кто проявит к ним внимание, которого им так недоставало в детстве», однако с огромным интересом познакомлюсь с Вашими доводами.

Жена вместе со мной благодарит Вас за участие и доброту.

Ваш Фрейд


19 Берггассе,

Вена

4 марта 1920 г

Дорогой Захс!

Как бы сильно не сказалось Ваше отсутствие на работе коллег в Швейцарии, думаю, Вы совершенно правы, отправившись в Берлин. Убежден, что именно здесь через несколько лет будет центр нашего движения. Несмотря на недостаток опыта клинической работы, из-за которого Вы так переживаете, Ваш ум и знания, искрометный оптимизм, мягкость и умение сходиться с людьми, широта кругозора делают Вас идеальным кандидатом на роль специалиста по обучению будущих психоаналитиков. Я абсолютно в Вас уверен.

В качестве «прощального дара», — надеюсь, однако, что расставание будет недолгим, — посылаю Вам экстраординарные записи, своего рода дневник, который «произвела на свет» одна из моих пациенток, молодая, весьма респектабельная женщина, после того как вернулась из Гастейна, где лечилась водами. Она уехала болезненно худой, а приехала в Вену пухленькой, и сразу передала записи мне. Самый настоящий pseudocyesis! Дама пребывала на курорте в компании своей тети; нужно ли говорить, что она никогда в жизни не видела моих сыновей, хотя я однажды упомянул, что Мартин во время войны попал в плен. Не хочу надоедать Вам подробностями ее случая, но если что-либо из прочитанного произведет впечатление на артистическую часть Вашей натуры, буду очень благодарен, если поделитесь наблюдениями. До того, как ее карьера оказалась под угрозой, моей пациентке прочили большое будущее на музыкальном поприще. Она записала строчки «стихотворной» части дневника между нотами партитуры «Дон Жуана»… Разумеется, я посылаю Вам полную копию (остальное было в детской тетрадке), которую она с удовольствием сама составила по моей просьбе. Ее Вы по аналогии с «новорожденным» оригиналом можете назвать «последом», и по прочтении не возвращать.

Если постараетесь не заострять внимание на вульгарных выражениях, — следствие болезни, овладевшей этой в нормальном состоянии скромной и до строгости щепетильной девушкой, — Вы найдете здесь места, которые Вас развлекут. Я знаю Ваш раблезианский темперамент. Не беспокойтесь, друг мой; меня это нисколько не задевает. Я буду скучать по Вашим еврейским шуткам, — здесь у нас в Вене до ужаса благонравный народ.

Надеюсь увидеться с Вами в сентябре в Гааге, или даже раньше. Абрахам обещал подготовить доклад по женскому комплексу кастрации. Нож, которым он хочет поразить нас, наверняка окажется тупым. Все же он добросовестный и надежный специалист. Ференци попытается обосновать свое новое увлечение целоваться с пациентами.

Дом до сих пор выглядит пустым без нашей «воскресной девочки», несмотря на то, что мы редко виделись после свадьбы. Но оставим эту тему.

С сердечным приветом,

Ваш Фрейд


Берлинская клиника

14 марта 1920 г

Дорогой мой и уважаемый Профессор,

Извините за открытку: мне показалось, что она весьма уместна, если вспомнить о «белом отеле» Вашей юной пациентки, подарке, за который я должен поблагодарить Вас от всей души! Он помог мне скоротать время в поезде (еще одно замечательное совпадение) за интересным чтением. Мои мысли по поводу рукописи, боюсь, покажутся вам тривиальными; нарисованная здесь фантастическая картина представляется мне аналогом райского сада, неким Эдемом перед грехопадением, — конечно, там существовали любовь и смерть, но не было времени, которое наделяло их реальным значением. Новая клиника великолепна; не мед с молоком, как Ваш белый отель, зато, надеюсь, значительно прочнее! Как только распакую вещи, пришлю Вам настоящее письмо.

Искренне Ваш,

Захс


19 Берггассе,

Вена

18 мая 1931 г

Секретарю Комитета по празднованию юбилея Гете

Городской Совет

Франкфурт

Дорогой господин Кун,

Прошу простить меня за то, что так долго не отвечал на Ваше любезное письмо. Однако я все это время не сидел сложа руки, насколько позволяло здоровье, и закончил статью. Моя бывшая пациентка не возражает против публикации ее записей вместе с моим исследованием, и я их также высылаю. Надеюсь, Вас не смутят непристойные выражения, встречающиеся в ее неуклюжих стихах, а также менее откровенные, но все же порнографические описания в прозаическом приложении. Следует иметь в виду, что (a) автор страдает тяжелой формой сексуальной истерии, и (b) документы относятся к научной области, где повсеместно признан и применяется принцип nihil humanum, в том числе и Поэтом, который призывает своих читателей не страшиться и не отворачиваться от того неведомого либо отвергнутого людьми, что бродит ночью в лабиринте сердца.

С совершеннейшим почтением,

Фрейд


I
«Дон Жуан»
1

Мне снилась буря, падали деревья

а я меж ними, но пустынный берег

принял меня, бегущую, от страха

едва живую, надо люк открыть

но я не в силах что-то изменить,

спастись я вступила в связь, Профессор, с Вашим сыном,

в вагоне, поезд проезжал туннель,

и в темноте его рука зажата

под юбкой между ляжками, опять

я чувствовала — не могу дышать

Ваш сын отвез меня куда-то в горы

там возле озера увидела я белый

отель, вода была как изумруд

я не могу остановиться вся в огне

из-за того что распахнула бедра, мне

бессилен стыд помочь совсем нет сил

одежду опустить, отбросить пальцы два

а после три в меня вогнал хотя

протер стекло усталый контролер

остановился, бросил взгляд пошел

по длинному вагону мерный ход

его руки во мне наполнил всю

безмерной пустотой желания, и вот

он мне помог ступеньки одолеть,

но спал портье и чтобы отпереть

наш номер, взял ключи, скорей туда, внутрь, внутрь

одежда задрана до пояса, нет времени раздеть,

текла по бедрам влага, небо было

прозрачно-голубым, но к ночи изменило

свой цвет, спустился белый ветер с гор,

покрытых снегом мы здесь провели

неделю, может больше, и ни разу

не покидали спальни здесь Ваш сын,

Профессор, разорвал меня, распотрошил

и я вернулась сломанной возможно даже хуже

чем прежде, Вы сможете помочь способны Вы понять

На следующую ночь сквозь лиственниц плетень,

в окно ворвался ветер острый как кремень,

у летней пагоды сорвало крышу,

взметнулись волны, кто-то утонул,

мы слышали за дверью суету

прислуги и гостей, никто не мог уснуть

но он, Ваш сын, сжимал рукою грудь,

потом взял в рот раздулся мой сосок,

за дверью крики, грохот мы решили

что в море мы на лайнере плывем,

на белоснежном он терзал, терзал соски

хотелось закричать, распухли так они

от губ его и так воспалены,

он брал их в рот, один, потом другой,

раздулись оба, думаю что окна

разбились кое-где, потом пронзил меня

с размаху снова нет, вам не постичь

как девственно чисты здесь звезды, все с кленовый лист,

с гор падали и падали они,

вонзаясь в озеро, а там, поражены,

кричали люди мы с ним нарекли

те звезды Леонидами, засунул

потом свой палец, вслед за членом

вошел он в щель, просторно так во мне

стал двигаться попеременно, и во тьме

тела втащили на берег, слышны

рыданья чьи то, больно — он мне палец

с размаху в зад вогнал, а я ласкала

в щели своей головку медленно ногтем,

раздулась так, что стала новым существом,

во мне таящимся, вдруг молния блеснула

мгновенной белой вспышкой так что гром

разнесся над отелем в темноте,

все поглотившей снова, лишь на водах

мелькали огоньки, саднило у обоих,

бильярдную заполнил вод поток

а он никак не мог пустить в меня свой сок

так сладко, что не сходит краска с щек

рассказывать мне стыдно, но тогда,

Профессор, я не ведала стыда,

хоть плакала, а час спустя сорвался крик,

когда его горячий сок в меня проник,

мы слышали, как хлопали дверьми, вносили

тела утопших, ветер с буйной силой

все бушевал, а мы друг к другу льнули

не разжимали рук когда уже уснули.

Однажды вечером спасли кота, чья черненькая шкура

сливалась с темною листвой, в окно стучащей хмуро

мы, обнаженные, смотрели, как рука

сквозь зелень прорывалась он царапал

спасителя, два дня после потопа

на этом дереве искал он кров,

в тот день мое извергло лоно кровь,

он фотографии показывал, спросила я:

«Что, если дерево омоет красная струя?»

мои слова, Профессор, что с постели

ни разу не вставали мы, не надо понимать

буквально, и когда спасли кота,

спустились мы, чтобы перекусить, просторно меж столами,

здесь можно танцевать, но мне было немного

не по себе, накинула лишь то, в чем встала,

меж ног струился холодок, короткая одежда прикрывала мало,

я слабою рукой его ладонь пыталась оттолкнуть,

сказал, я не могу сдержаться, не могу

тебя не трогать, ты должна мне разрешить,

прошу тебя, прошу, на нас смотрели пары,

и улыбались снисходительно-приветливо а он

лизал лоснящиеся пальцы, сидя за столом,

смотрела, как орудует ножом,

кровавая рука, нависнув над бифштексом

мы побежали к лиственницам, свежий ветер

обдал прохладой, это было так прекрасно, вечер

заканчивался, к нам почти не долетали

оркестра звуки, но напев цыганской скрипки

то нарастал, то замолкал вдали,

той ночью он едва не разорвал мне щелку,

что сжалась из-за месячных, а звезды

над озером огромные сияли, тесно

на небе для луны, но звездопад расчистил место,

они к нам в номер падали, и крышу

беседки-пагоды зажгли, а иногда

мы видели как вспыхивал в вершинах гор

взрыв-огонек, разрушив снежный их убор.


2

Однажды целый день у нас уборка шла.

Я встала вместе с солнцем и ушла,

чтоб с ним по озеру на яхте покататься.

И до заката дня трехмачтовый корабль

под белым парусом носил нас по волнам.

Под пледом, прикрывавшим нас, его рука в перчатку

моей плоти по кисть засунута была.

На небе голубом не облачка. Отель

с деревьями слился, а темный лес

расплылся и за горизонтом изумрудных волн исчез.

И я сказала: «Вставь, вгони в меня скорей,

прошу тебя». Что, слишком прямо, грубо?

Я не стыжусь. Все солнца страшный жар.

Но негде было лечь на корабле,

повсюду пассажиры вина пили, ели

цыплячьи грудки. Заодно глазели

на нас, двух инвалидов, что под пледом просидели.

Все расплывалось, будто я во сне,

представьте, он без устали во мне,

ходил как поршень час за часом,

Профессор. Лишь когда закат настал,

от нас все отвлеклись, но взгляды обратили

не на кроваво-красный отблеск в небе,

на зарево, что превзошло закат

меж сосен ярко полыхал отель —

одно крыло горело, все сгрудились

у яхты на носу и с ужасом смотрели.

И тут Ваш сын опять меня схватил

и словно на кол на себя внезапно насадил,

так стало сладко, что я вскрикнула невольно

но ни один не обернулся, крик мой заглушили

другие крики, что оттуда доносились,

смотрели мы, как с верхних этажей

в глухие воды падали тела людей

а кто-то прыгал вниз трудилась неустанно

пока не выпустил в меня прохладную струю.

С деревьев трупы обгорелые свисали

поднялся снова у него, опять я извивалась

на нем верхом, не передать словами

все это исступленье, весь восторг

одна стена обрушилась виднелись

внутри кровати, нам неясно как

все это началось вдруг кто-то произнес

возможно неожиданная сушь,

и солнца луч, войдя в раскрытое окно

разжег нагретое белье в постели, заодно

возможно (хоть курить запрещено)

одна из горничных ослушалась, потом

заснула, или мощное стекло

увеличительное, извержение в горах

Я не спала в ту ночь, так все саднило

внутри, по-моему он что-то там порвал,

ваш сын был нежен, оставался во мне

всю ночь не двигаясь. Лишь слышен тихий плач

там на террасе, где тела лежали,

не знаю, Вы знакомы с алой болью,

присущей женщинам, но не могла унять я дрожь

и час и два пока спокойная вода

катила волны черные сюда.

Рассвет настал, но сон был не для нас,

не размыкали рук и не смыкали глаз.

Потом заснув, я стала Магдалиной,

резной фигурой, украшавшей нос

корабля среди бурлящих волн морских.

Меня на острие меч-рыба насадила,

я упивалась холодом и бурей, плоть моя,

из дерева, была помечена годами,

и ветром края айсбергов, где севера рождалось пламя.

Казался мягким поначалу лед, а кит стонал

тихонько колыбельную костям

корсета тонким невозможно отличить

вой ветра от китовой песни, мерный плеск

всех айсбергов из самих дальних мест.

Но вот уж лед в меня врезаться стал, —

теперь мы ледокол, — и грудь мне оторвал,

покинутая всеми, родила

я деревянного зародыша, и жадными губами,

рот распахнув, он мокрый снег поймал

но затянуло в бурю и пропал

в меня вонзившись, снежная метель

мне матку вырвала и я простилась с ней,

в безмолвье унеслась вы видели летящую утробу

Не представляете, какое облегченье,

почувствовала я проснувшись, жаркие лучи

уже ласкали комнату веселым светом,

Ваш сын смотрел так нежно на меня.

Я, счастлива что грудь моя цела,

к балкону бросилась. Вокруг была

разлита свежесть воздух напоен

сосновым ароматом, наклонилась

к перилам, сын Ваш сзади подошел

и неожиданно в меня вошел,

вогнал так глубоко, что зимним сном обьято,

мгновенно сердце расцвело, не знаю даже

в какую дырку он попал, я в раже

почувствовала, как отель и горные вершины

внезапно сотряслись, возникли сотни черных пятен

там, где все было белоснежно до сих пор.


3

За время отдыха мы завели прекрасных

друзей — все умерли при нас, из тех несчастных

одна корсеты делала, была

веселой, пухленькой, храня устои ремесла,

но ночи бесконечные принадлежали

лишь нам. Волшебный звездный дождь

не прекращался. Медленно, как розы

огромные спускались к нам с небес,

однажды апельсиновая роща

проплыла мимо нашего окна,

благоухая, мы лежали молча в потрясеньи

замолкло сердце — падали они

с шипеньем растворились в озере ночном

как тысяча свечей, закрытых шторы полотном.

Не думайте, что мы с ним никогда

не вслушивались молча в тишину

великую ночную, лежа рядом, не соприкасаясь,

по крайней мере, лишь его рука тихонько

поглаживала холм, чьи заросли напомнили о том,

как в детстве в папоротнике играл густом,

и прятался от всех. Я многое узнала

о Вас из шепотков его тогда,

Вы вместе с матерью его стояли там над нами.

Закаты — розовое облако-цветок что обращался

в ничто, столкнувшись с снежным пиком, наш отель вращался,

и грудь моя описывала круг, дойдя до сумерек, его язык

встречал закат в моей рычащей щелке,

а я его высасывала сок, он превращался

в то молоко, что я ему дарила, либо

оно для губ его во мне рождалось —

с второго дня набухла грудь моя,

после полуденной любви нас жажда мучила, и я

(он осушил бокал вина, ко мне нагнулся)

одежду приоткрыла; мне так больно распирало грудь,

что брызнула струя, он даже не успел

припасть к соску, обедал с нами добрый и седой

священник, и ему я разрешила пососать второй

на нас глазели изумленно все

но улыбаясь, словно говоря: так надо,

ведь ничего в отеле белом, кроме

любви не предлагают, а цена

любого удовлетворить должна,

В двери открытой показался повар,

лицо его в улыбке расплылось,

двух было мало, чтобы осушить

меня, и повар подставил под сосок стакан,

а выпив залпом, объявил, что вкусно,

его мы похвалили за искусство,

еда была отменной, как всегда,

к нам бросились другие, все желали

отведать сливок: гости, распаренный и жаждой

измученный оркестр, а падающий свет

внезапно в масло взбил, весь лес в него одет

двухстворчатые окна, озеро покрыты толстым слоем,

священник грудь сосал, он поделился горем,

в трущобах мать осталась умирать

кормил второй сосок другие губы, и опять

почувствовала, как он под столом

мне гладит бедра, они, дрожа, раскрылись.

Пришлось бежать наверх. Он был во мне

и прежде чем ступеньки одолели

из щели влага потекла, священник

остался, чтоб возглавить тех, кто к ледяному склону

отправился оплакивать усопших, и до нас

слова молитвы долетали с побережья,

затем все стихло руку взял мою

и сунул внутрь где член его ходил

толстушка corsetiere со всех сил

в сочащееся лоно протолкнула пальцы,

невероятно, так наполнена, и все же не полна,

повозки увозили всех утопших и сгоревших,

стук их колес до нас донесся сквозь листву

и снова тишина ее я юбки задрала

так пояс врезался, дышать едва могла,

и сыну Вашему закончить в ней дала,

ведь здесь любовь границ не берегла

от неба к озеру от гор и к комнате моей

тянулась цепь скорбная людей,

укрытых в тени горного хребта,

стоящих молча у чудовищного рва,

и ветерок шальной заставил вспомнить снова

об аромате апельсиновом и розах

что проплывали мимо нас по этой

Вселенной тайн и матери без чувств

впивались в землю мокрую, колокола звонили

в церквушке за отелем, придавая силы,

нет, церковь выше, нам достичь ее пришлось бы прежде

чем до вершины, где обсерватория, дойти, слова надежды

из уст священника струились словно дым,

стоял на озере он одиноко средь сетей,

к груди прижавши шляпу, а потом

внезапно с неба грянул страшный гром.

Молитвам вняв, на миг горы вершина

повисла в воздухе, потом лавина

обрушилась, засыпав и усопших, и живых.

Вот эхо замерло. Вовек я не забуду тех секунд немых —

такая опустилась тишина — и мгла

как катаракта, ибо этой ночью

на белом озере, что солнцем упилось,

не наступила тьма, и не было луны,

наверно, он до матки ей достал, толстушка

в экстазе закричала, зубы сжала

и укусила грудь мою так сильно

что пролился на нас молочный дождь.


4

Однажды вечером, — все озеро как алое пятно, —

оделись и забрались на вершину

горы, что за отелем, узкая крутая

тропинка извивалась среди лиственниц и сосен

его рука поддерживала сзади,

но также шарила по телу, путь

в меня нащупывая. Мы решили отдохнуть,

дойдя до тисов, что росли у церкви; тут

привязан ослик был, он редкую траву

щипал лениво, и разглядывал чужих.

Когда во мне любовник заскользил, монашка появилась

седая, с кучей грязного белья

сказала, ледяной поток ручья

весь смоет грех, не надо прерывать.

Ручей все озеро питал. Из вод его с трудом

поднялось солнце и обрушилось дождем.

Она белье стирала. Мы вскарабкались по склону

там на вершине вечный холод непреклонно

царил. Тьма опустилась вовремя, и мы

ослепшие, в обсерваторию вошли.

Скажите, Вам известно, как Ваш сын

все звезды обожает, они в его крови,

но в этот раз, когда смотрели ввысь,

пустынно было небо ведь они

вниз унеслись. Да, я не знала прежде,

что звезды, став снежинками, порой

спешат совокупиться с озером, землей.

Настала ночь, мы не могли спуститься

к отелю в темноте, любовью занялись опять,

потом заснули. Вереницей промелькнули

его подобья призрачные предо мной,

потом я вслушивалась в песню гор

ведь каждый раз они, встречаясь, хор

заводят дружно вместе как киты.

Той ночью небо в хлопья снега обернулось

и рухнуло на землю, были мы окружены такой

великой первозданной тишиной,

что слышны даже сладостные вздохи

Вселенной, приходящей в бытия экстаз

так много лет назад, а на рассвете, — мы нашли,

как жажду утолить, жевали звезды, чтобы снегом изошли, —

все, даже озеро, окрасил белый цвет,

и наш отель пропал, но он направил

трубу на озеро и разглядел слова

которые дыханьем создала

я на стекле окна. Направил вверх

он телескоп и показался эдельвейс

на льду вершины горной вдалеке

потом увидел лыжников, что, как парашютисты

меж двух вершин вниз падали, и вдруг

на фоне голубом сверкнула полоса металла,

застежку от корсета я узнала

толстушки нашей, вот сиреневый синяк

на мякоти бедра, где палец он вдавил, такой пустяк

его внезапно возбудил, в меня он так

стремительно ворвался, что едва

не задохнулась, в горном воздухе кружилась голова,

вагон фуникулера ветер тряс,

висел он на обрывке троса, сердце

забилось бешено и закричала я, а наши

знакомые по небу плыли вниз, его язык быстрей

как в барабан бил по груди моей

не знала что соски вставать мгновенно могут

у женщин юбки нижние и платье раздувались

как паруса, и медленно спускаясь,

они парили, а мужчины пролетали мимо них

стремительно, мое едва не разорвалось сердце,

казалось, женщин вверх влекло, не вниз,

и в странном танце их партнеры ввысь

руками невесомыми воздушных балерин подняли,

мужчины первыми упали, после них

в лес или в воду рухнули все дамы,

вслед за хозяевами лыжи яркие свалились сами.

Когда спускались мы, остановились у ручья.

В прозрачных водах озера, — но странно,

все четко было видно с высоты такой, —

скользили миллионы золотых и

серебристых рыбьих плавников

напомнили мне сперму что стремится

попасть мне в матку. Как Вы думаете, я

не слишком сексуальна? Иногда

я кажется помешана на этом, Бог ли захотел

наполнить воды бешенством сплетенных тел

плодами виноградную лозу, и финиками пальму,

заставить буйвола тянуть упрямо

за грушей выю, персик трепетать,

когда доносится знакомый смрад

быка, и солнце бледную луну извечно покрывать.

Ваш сын сломал мою стыдливость в буйном раже

самца. Великолепный персонал.

служил в отеле. Никогда мы не встречали

такой внимательности, телефоны не смолкали

ни на минуту, как звонок портье,

пришлось им отказать в приюте новобрачным,

как только паковались люди, вместо

уехавших по дюжине гостей здесь появлялось, место

какое-то нашли для пары что рыдали

из-за отказа, а на следующую ночь

раздались крики, девушка рожала, чтобы ей помочь

и горничные, и официанты суетились,

с бельем нагретым все сновали взад-вперед.

Сгоревшее крыло отстроили так быстро

весь персонал участвовал, однажды поутру

когда лицо в подушку спрятав, выпяченный зад

подставив, чтобы член он мог вгонять

толчками, начала я влагой истекать,

почти в экстазе, кто-то по стеклу поскреб,

веселый повар, стену покрывал он краской новой,

расплылся весь в улыбке, и, пунцовый,

нам подмигнул, мне было одинаково приятно

и сына Вашего, и повара в себя принять,

готовил он отменно мясо, сок его

такой же свежий, было хорошо

почувствовать, что часть тебя принадлежит другому,

нет места черствости и эгоизму в белом

отеле где ласкают волны осыпь гор,

и лебеди, что нежат свой убор

на их вершинах, так чисты, что серым

ледовый панцирь кажется, слетают

меж снежных пиков в озеро опять.


II
«Гастейнский дневник»

Она наткнулась на выступающий корень дерева, упала, поднялась и снова бросилась вперед, не разбирая дороги. Бежать было некуда, но она все равно бежала. Позади все громче раздавался треск палой листвы под ногами преследователей, ведь они мужчины и двигались быстрее. Даже если удастся добраться до края леса, там тоже наткнется на солдат, которые ждут, когда она покажется, чтобы застрелить, но и несколько мгновений жизни казались драгоценным даром. Однако они не помогут. Спастись невозможно, разве что превратиться в одно из этих деревьев. Она охотно отдала бы сейчас свое тело, полнокровную человеческую жизнь, чтобы застыть здесь и смиренно существовать, стать домом для пауков и муравьев. Солдаты прислонят к ее стволу карабины и полезут за сигаретами. Пожмут плечами, исчерпав легкую досаду, скажут, Всего одна сбежала, ничего страшного, и разойдутся по домам; но она, дерево, преисполнится счастьем и листья ее воспоют благодарность Господу, а солнце тем временем в последний раз сверкнет сквозь ветви и опуститься за лесом.

Наконец, она рухнула на жесткую землю. Пальцы наткнулись на что-то холодное и твердое; разбросав листья, она увидела стальное кольцо люка. Заставила себя встать на колени, взялась за него и потянула. Только что вокруг стояла тишина, словно солдаты прекратили поиски, но сейчас снова затрещали кусты за спиной, совсем рядом. Она вложила все силы в последний отчаянный рывок, но люк не поддавался. На жухлые листья легла чья-то тень. Она закрыла глаза и стала ждать, когда вокруг все взорвется. Потом подняла голову и увидела искаженное испугом детское лицо. Как и она, мальчик был обнажен, из сотни порезов и царапин струилась кровь. «Не бойтесь, тетенька, — произнес он. — Я тоже живой». «Тихо!» — сказала она ему. Люк не поддался ни на миллиметр. Она велела мальчику вместе с ней ползти в густой подлесок. Возможно, солдаты примут кровь на их спинах за красные пятна на пестро окрашенной листве. Но тут же почувствовала несильный, почти осторожный толчок в плечо: одна за другой, в нее впились пули.

Ее тихонько тряс контролер, и она, извинившись, стала возиться с запором сумочки. Как глупо, он не поддавался, словно стальное кольцо люка во сне. Наконец, раздался щелчок, она нашла билет и протянула контролеру. Он пробил в клочке бумаги дырку, отдал ей. Когда дверь вагона закрылась, она одернула на себе платье в черно-желтую полоску, приняла более приличествующую даме и удобную позу. Быстро посмотрела на сидящего напротив военного, — он вошел в купе, пока она спала, — поймала ответный взгляд, почувствовала, как лицо заливает краска и стала рыться в сумочке. Она успела заметить, что у юноши, с которым только что спала (в переносном смысле) изумрудные спокойные глаза. Она подняла свой томик и снова углубилась в чтение. Время от времени бросала взгляд из окна и улыбалась.

Все здесь умиротворяло: мерный стук колес по шпалам, шуршание переворачиваемой страницы, шелест газеты в руках попутчика.

Молодой человек не понимал, как можно радоваться, глядя на бесконечную унылую серо-коричневую равнину за окном вагона. Она улыбалась не своим воспоминаниям или в предвкушении чего-то приятного, созерцание пейзажа доставляло ей явное удовольствие. При этом ее привлекательное, но несколько увядшее лицо совершенно преображалось. Она казалась чуть полноватой, однако с хорошей фигурой.

Одна из улыбок превратилась в зевок, она сразу подавила его. «Хорошо выспались», — заметил он, опустив газету на колени, компенсируя небольшую дерзость дружелюбной улыбкой. У дамы покраснели щеки. Она молча кивнула, снова бросила взгляд за окно. «Да, — произнесла она наконец. — Хотя скорее умерла, чем спала». Ответ сбил его с толку. «Все эта жара, ни капли дождя», — продолжила она. Юноша откликнулся: «Да, вы совершенно правы». Он не знал, как продолжить разговор, и она вновь взялась за книгу. На несколько минут углубилась в чтение; потом в очередной раз подняла глаза к окну, и вид иссушенной равнины за проносящимися мимо телеграфными столбами снова вызвал улыбку.

«Интересно?» — он указал на книгу, лежащую на коленях дамы. Она молча наклонилась вперед, протянула ее спутнику и осталась так сидеть, не выпрямившись. Он озадаченно разглядывал черные и белые пятнышки, казалось, прыгавшие по странице в такт движения вагона, как полосы на платье незнакомки. Юноша думал, что увидит какое-нибудь легкое чтиво, слегка опешил и сначала, по какой-то неведомой причине, вообразил, что книга на тамильском языке. С языка уже готова была слететь фраза «Так вы лингвист?» Но тут он сообразил, что это запись какой-то музыки. Между нотами напечатаны фразы на итальянском, он взглянул на обложку (жесткий переплет затрещал под пальцами), увидел имя «Верди». Юноша возвратил ей книгу, объяснив, что не разбирается в нотах.

«Она прекрасна», — дама провела по обложке ладонью. Потом добавила, что решила воспользоваться свободным временем, чтобы разучить новую партию. Жаль только, что она слишком мелодична, нельзя петь в полную силу. Он попросил ее не стесняться и порепетировать — это развеет скуку от созерцания проклятой бесконечной равнины за окном вагона! Дама, улыбаясь, объяснила, что имела в виду другое; она устала, чтобы голос не сел, необходимо отдохнуть. Ей пришлось срочно прервать гастроли и отправиться домой на месяц раньше. Единственное утешение в том, что снова увидит своего мальчика. Сейчас за ним присматривает мать; хотя ребенок любит бабушку, ему не очень весело постоянно сидеть вместе с пожилой женщиной. Он будет страшно рад, что мама приехала раньше. Она не послала им телеграмму, хотела устроить сюрприз.

Молодой человек сочувственно кивал, слушая это скучное объяснение. «А где его отец?» — поинтересовался он. «Ах, кто знает?» — она опустила глаза на партитуру оперы. — «Я разведена». Он сконфуженно извинился, вытащил портсигар. Она отказалась от предложенной сигареты, но сказала, что любит запах табака, он не раздражает горло. К тому же, в ближайшее время не собирается петь.

Закрыв свой томик, она с грустным видом посмотрела в окно. Юноша решил, что дама вспомнила своего бывшего мужа, и тактично молчал, дымя сигаретой. Ее соблазнительно высокая грудь, обтянутая черно-желтой тканью, бурно вздымалась, словно от волнения. Длинные прямые черные волосы окаймляли лицо с чуть тяжеловатыми чертами; влекущий изгиб губ несколько сглаживал впечатление от немного крупного носа. Она была смуглой, но на него произвела более чем благоприятное впечатление, особенно после трех лет воздержания.

Молодая женщина думала о клубах дыма, которые тянулись за их паровозом. А еще она увидела этого милого юношу, холодного и недвижимого, лежащего в гробу. С большим трудом заставила себя успокоиться и дышать нормально. Чтобы отвлечься от подобных ужасных вещей, стала расспрашивать своего спутника. Выяснилось, что он во время войны попал в плен и теперь возвращается к семье. Сочувствие (он был бледным и худым) сменилось на ее лице радостным изумлением, когда он произнес «профессор Фрейд из Вены». «Ну конечно, я о нем слышала!» — воскликнула она, сразу повеселев. Она восхищалась его работами и в свое время думала обратиться за консультацией, но к счастью необходимость в его помощи исчезла. Каково это, быть сыном такого знаменитого человека? Он скорчил гримасу и молча пожал плечами. Примерно подобной реакции она и ожидала.

Однако юноша совсем не завидовал славе отца. Он лишь хотел найти молодую жену, остепениться, пустить корни. Наверное, быть певицей, которую всегда просто разрывают на части, страшно тяжело? Нет, ответила дама; обычно такого нет. Она впервые едва не сорвала голос. Сделала глупость, взялась за роль, которая требует высокого тембра и гораздо более сильного голоса. Вагнер ей вообще не подходит.

Поезд, который безостановочно мчался примерно два часа, проносясь мимо огромных городов даже не замедлив хода, теперь, к их удивлению, замер, добравшись до маленькой тихой станции в середине бесконечной равнины. Здешнее поселение даже нельзя назвать деревней — из окна виднелись всего три или четыре домика и острый шпиль церкви. Платформа была пустой, но узкий проход вагона мгновенно наполнился суетливым движением, толкотней, криками, они увидели, как поезд изверг из своих недр пеструю массу народа. Паровоз дернулся, набрал ход, оставшиеся неуверенно поставили чемоданы на землю. Вскоре деревушка скрылась из виду. Равнина стала еще более пыльной и пустынной.

«Да, дождь нам сейчас бы не помешал», — произнес юноша. Женщина вздохнула. — «Но у вас впереди целая жизнь. В таком возрасте мрачные мысли совсем ни к лицу. Для меня, разумеется, это правда. Мне почти тридцать, я разведена, уже не так привлекательна, через несколько лет потеряю голос, так что мне действительно нечего ждать от жизни». Она прикусила губу. Молодой человек почувствовал легкое раздражение, ведь она пропустила мимо ушей или неправильно поняла все его реплики. Но от волнения ее грудь снова стала бурно вздыматься, и только лежавшая на коленях газета помогла скрыть охватившее его возбуждение.

Когда, — все еще прикрываясь газетой, — юноша вышел, чтобы помыть руки и привести себя в порядок, он поразился, как опустел вагон. Казалось, во всем поезде остались лишь они двое. Вернувшись в купе, отметил, что из-за его отлучки, даже такой короткой, атмосфера близости бесследно исчезла. Она снова углубилась в чтение и жевала бутерброд с огурцом (он отметил, какие у нее ровные, маленькие, словно жемчужные, зубки). Молодая женщина подняла голову, одарила его быстрой улыбкой и снова стала читать. «Сколько ворон сидит на телеграфных проводах», — услышал он будто со стороны собственные слова. Он счел реплику по-мальчишески неуклюжей, выдающей неуверенность в себе, попросту глупой; подобная неловкость расстроила его.

Но дама, весело улыбнувшись, кивнула: «Сейчас будет очень трудное место. Vivace». Она стала вполголоса напевать, выводя рулады глубоким сильным голосом. Прекратила так же неожиданно, как и начала, густо покраснев. «Замечательно!» — воскликнул он. — «Продолжайте, пожалуйста!» Но она покачала головой, используя раскрытую книгу вместо веера. Он зажег вторую сигарету, она откинулась на диван, одновременно захлопнув томик и прикрыв глаза. «Турецкие, не так ли?» Ей показалось, что к аромату табака примешивается запах опиума, дым, заполнивший теплое, душное купе, снова навевал сон.

За короткое отсутствие он успел переодеться в элегантный светло-голубой гражданский костюм. Поезд проезжал через туннель, и их маленькое подобие дилижанса превратилось в темную спальню. Она ощутила, как он наклонился к ней, прикоснулся к руке. «Вы вспотели», — участливо произнес он. — «Кожа должна дышать». Она не удивилась, когда он осторожно раздвинул ей бедра. «Видите, вы вся мокрая». Какое-то особенно уютное, беззаботное чувство — позволять молодому военному гладить ее ляжки в темноте. В некотором смысле, она уже переспала с ним, представ перед юношей в самом интимном состоянии, охваченная сном. «Тут тесно, спертый воздух», — слабо произнесла женщина. «Можно я открою окно?» «Если вам хочется», — прошептала она. — «Но я не должна забеременеть».

Почти задохнувшись, она шире раскрыла бедра, чтобы помочь ему. Юноша не отрывал взгляда от неясного синего пятна лица, на котором время от времени посверкивали белые точки глаз. Нежная избыточная плоть под натянувшимся шелком — непреодолимый соблазн для мужчины, которого несколько лет продержали как зверя в клетке. Над ее глазами возникло маленькое красное пятно. Оно стало ярче, разрослось. Потом во все стороны побежали оранжевые ручейки, и он сообразил, что у нее загорелись волосы. Сорвал с себя пиджак, обмотал вокруг головы дамы. Она едва не задохнулась, но огонь удалось потушить. Поезд проехал туннель, их ослепило солнце.

Небольшой пожар и яркий свет подействовали как холодный душ, молодой человек сердито потушил сигарету. Женщина вскочила, встала перед зеркалом и долго поправляла прическу, замаскировав выжженную полоску блестящей густой черной прядью. Взяла с сетки свою белую шляпку и надела. «Видите, как легко я загораюсь», — она коротко нервно засмеялась. — «Поэтому мне лучше не начинать. Все происходит почти сразу». Он извинился за свою беспечность, она присела на край дивана, взяла его руки в свои, участливо и озабоченно спросила, нет ли опасности забеременеть. Он отрицательно покачал головой. «Что ж, тогда, — облегченно произнесла она, — ничего плохого не случилось».

Он молча погладил ей руки. «Ты хочешь меня?» — произнесла она. «Да, хочу. Очень». Она снова покраснела. «Но что скажет твой отец, если ты женишься на бедной вдове, намного старше тебя? У которой четырехлетний сын? Вот еще одна проблема — мой мальчик. Как он отнесется к нашему союзу? Вам необходимо встретиться, и тогда мы увидим, что получится». Юноша не знал, что сказать на все это. Он решил промолчать и вместо ответа стал снова поглаживать податливые бедра. К его облегчению, она сразу их раздвинула и откинулась на диван, закрыв глаза. Свободную руку он положил на вздымавшуюся грудь. — «Мы можем провести вместе несколько дней».

«Да», — отозвалась она, не открывая глаз. Беззвучно охнула, закусила губу. — «Да, это было бы чудесно. Но позволь мне сначала увидеть сына и подготовить к встрече». «Я говорю о нас, только нас с тобой», — сказал он. — «Я знаю отель в горах, у озера. Там очень красиво. Родные тебя не ждут?» Она покачала головой, снова охнула, потому что он проскользнул во влажное отверстие. Юноша потерял интерес к женщине, завороженный маленьким чудом полностью исчезнувшего в недрах ее тела пальца. Он чувствовал, как движется сквозь упругую плоть, и все же ничего не видел! Она стала такой влажной, что ему удалось впихнуть еще несколько пальцев. Она громко вскрикнула — в ней скользит чужая рука, словно очищает фрукт! В ее воображении юноша засунул в тело обе руки, чтобы добраться до мякоти. Одежда сбилась вокруг талии, снаружи мелькали телеграфные столбы.

Постепенно обезумевшие чувства донесли до нее звуки дождя, яростно стучащего по окну прохода; со стороны купе мимо них проносилась все та же сухая пыльная равнина, а небо было раскаленно-желтым. Дождь прекратился, и, подняв голову, они увидели контролера, протиравшего тряпочкой мокрое стекло. Он ошеломленно взглянул на пассажиров, но они продолжали, словно за дверью никого нет. Ее ягодицы мерно бились о руку юноши, книга свалилась на пол, помялся второй акт Бал-маскарада. «Разве мы не должны остановиться?» — задыхаясь, произнесла она, но он заявил, что ему надо оставаться там.

Ему надо было оставаться там, когда они проезжали мимо улиц с аккуратными зданиями, а потом многоэтажными доходными домами, где мокрое белье развешано на веревках, протянутых от окна к окну. Кроме того, пальцы так зажаты, что он едва ли сможет вытащить их, даже если захочет. Остановиться никак нельзя; убежденная его словами, она кивнула.

Однако он без всякого труда вытянул их, когда показалась узловая станция; а в маленьком поезде, который вез их в горы, продолжать было невозможно. Она сидела рядом, прильнув к юноше, утешаясь тем, что целовала его пальцы или прижимала руку между колен. Их спутники пребывали в приподнятом настроении и старательно ахали, выказывая изумленный восторг, пока паровоз медленно тащил их все выше. «Смотрите, сколько еще здесь снега!» — тарахтела соседка напротив, — судя по влажному запаху муки, исходящему от нее, жена пекаря. «Да, действительно, — она улыбнулась, — я совсем не запачкалась». Почтенная женщина ответила растерянной улыбкой и занялась своей маленькой дочерью, нетерпеливо ерзавшей на сидении. Девочку впервые повезли на отдых, и ее все интересовало.

Несмотря на то, что уже смеркалось, озеро сверкало как огромный изумруд. Все вышли, теперь предстояло проделать короткий путь до белого отеля. Они были счастливы, что хоть ненадолго остались вдвоем. Вестибюль оказался пустынным, не считая портье, но он похрапывал, разморенный душным вечером. Женщина, изнуренная часами страсти в поезде, прислонилась к стойке, а молодой человек, — он позвонил с узловой станции и заказал номер, — просмотрел список забронированных мест, снял ключ с доски и расписался в книге записи постояльцев. На столе красовалась ваза с необычайно большими и желтыми грушами, он взял одну, надкусил, заставив истекать соком, и предложил подруге. Потом взял за руку и легонько подтолкнул вперед, к лестнице, ведущей наверх. Сладкая груша восстановила силы, она почти взбежала по ступенькам, а тем временем он уже поднимал ей платье сзади. Шелк тихонько шелестел. Она завела руку за спину и нащупала поднявшийся член. Они вошли в комнату, он вошел в нее, кто знает, в какой последовательности, и, даже не осмотревшись, она распростерлась на кровати, широко распахнув бедра, приняв его в себя. Они на остановились чтобы раздеться, он сорвал с нее шляпку и отправил в угол.

Молодой женщине казалось, будто ее разорвали надвое; она предвидела развязку их отношений, хотя они еще по-настоящему не возникли, а потом свое невеселое возвращение сломанной, распотрошенной этим юношей, домой. Между открытой дверью и постелью тянулся мокрый след, и когда они закончили, дама велела своему спутнику вызвать горничную убраться здесь. Пока девушка, — она была азиаткой, — стоя на коленях стирала с потертого ковра пятна от груши, они стояли у окна, за которым оказался балкон, любуясь вечерним небом, сверкавшим яркой голубизной в последние минуты перед тем как закат окрасит его в другие тона.

Следующий день щеголял такой же безоблачной погодой, но на вторую ночь (ей так казалось, однако в отеле она потеряла счет времени) в открытое окно влетел кусок кремня размером с мужской кулак. Виноват был ветер, поднявшийся еще вечером, теперь он со свистом проносился сквозь ветви лиственниц, разбил вазу с цветами, которую прислуга поставила на комод. Молодой человек вскочил, подбежал к окну и закрыл его. Но стекло могло не выдержать, они услышали приглушенный грохот рухнувшей крыши беседки. Она имела форму пагоды, — живописно, но непрочно, — и не выдержала бешеного шквала. На звонок долгое время никто не приходил; наконец, появилась горничная и убрала осколки вазы, цветы, расплескавшуюся воду. Ее глаза покраснели, словно девушка плакала, и он спросил, что случилось. «Люди на озере утонули», — сказала она. — «Сегодня очень высокие волны. Их лодка перевернулась». Она изумленно посмотрела на камень, лежащий возле окна. «Оставьте его», — сказал он. — «Это будет сувенир». Однако она подняла кремень и подала ему; молодой человек взвесил осколок на ладони, покачав головой. Он не мог даже представить себе, какая требуется сила, чтобы вырвать его из горы и швырнуть в их комнату.

Позже женщина спросила: «Скажи, моя грудь мягче камня?» Он кивнул, положил на округлый холмик плоти голову, чтобы доказать, насколько она нежнее. Они ясно слышали отдаленный шум, множество встревоженных людей спешили по коридорам; а когда позвонили и потребовали ужин, им объявили, что придется довольствоваться бутербродами, потому что все официанты помогают жертвам наводнения. Молодые люди умирали от голода, и он попросил, чтобы прислали еще и немного шоколада. Он ласкал грудь, такую мягкую в сравнении с осколком горы, потянулся к соску. Женщина прижала свое тело к его губам, рыжевато-коричневый сосок, который они сжимали, напрягся и с каждой минутой разбухал все больше. Она запустила пальцы в короткие курчавящиеся волосы любовника, сосущего ее грудь. Они услышали, как что-то разбилось — окно или, возможно, посуда, — потом крики. Звуки паники. Кто-то из постояльцев плакал. Она вспомнила, как хныкал ее младенец и погладила юношу по голове. Грудь увеличилась почти втрое, раздулась как воздушный шар. Ветер бил по стеклу окна. Он оторвался от нее, озабоченно спросил: «Надеюсь, она не лопнет?» Женщина направила в рот любовника сосок. — «Едва ли. Когда я кормила ребенка, она стала такой же».

Отель раскачивался на волнах бури, она вообразила, что плывет на океанском лайнере. Слышала поскрипывание обшивки, вдыхала соленый морской воздух, щекотавший небо, что струился из открытого иллюминатора, смешиваясь с напоминавшим о морской болезни едва уловимым запахом готовящегося на камбузе кушанья. Придется ужинать с капитаном, наверное, тот попросит участвовать в концерте, затеянном на его корабле. Быть может, они так и не доберутся до порта. Женщина чуть не плакала, сосок так сильно вытянулся, что она начала страдать: боль сконцентрировалась в центре груди, но в то же время упругий комок плоти не принадлежал ей, он медленно уплывал прочь, лишний, как окровавленная слепая кишка, вырезанная корабельным врачом. Она хотела, чтобы любовник сделал паузу, немного отдохнул, но юноша не унимался. К ее вящему облегчению, его губы потянулись к другой груди, стали вытягивать второй сосок, хотя он и так сильно раздулся, не желая отставать от своего близнеца. «Они чувствительны?» — спросил он, и она ответила: «Да, конечно, они любят друг друга». В каюте рядом, за их койкой, разбился иллюминатор.

Он пальцами растянул ей влагалище и с такой силой вогнал пенис, что она отпрянула. Приподнялся, наклонил голову, чтобы рассмотреть место, где только что так таинственно провалился в недра чужого тела. Он исчез, снова появился, опять исчез в ней. Она ощутила легчайшее прикосновение к волосам, подняла руку и почувствовала под пальцами нечто сухое, похожее на папиросную бумажку. Это был кленовый листок, залетевший в комнату еще до того, как начался ураган и к ним попал камень. Она показала ему находку. Он, поглощенный ритмичной работой в ее лоне и необходимостью сдерживать себя, чтобы продлить удовольствие, растянул губы в улыбке, но она тут же превратилась в гримасу. Женщина дотянулась до ягодиц юноши и стала поглаживать сухим листиком чуть пониже. Он напрягся и содрогнулся всем телом.

Легкий дождь прекратился, ветер стих; они открыли окно и вышли на балкон. Он обнял подругу за талию. На их глазах штормовые облака разошлись, показались звезды — таких огромных они никогда не видели. Каждые несколько секунд одна из них падала, прочертив яркую дугу в черном небе, словно кленовый лист сорвавшийся с ветки или любовники, которые во сне тихонько укладываются поудобнее. «Дождь Леонидов», — тихо произнес он. Она положила голову ему на плечо. Рядом с озером сновали неясные фигурки: на берег вытаскивали тела утонувших. До них долетали стоны и плач; кто-то кричал, что нужны еще носилки и одеяла. Любовники вернулись в постель и вновь растворились друг в друге. Теперь она чувствовала в себе не только пенис, но и палец, они двигались попеременно, но член медленней. Перед глазами возникло ночное небо, прочерченное падающими звездами, в ней пробудились маленькие вихри и водовороты, как в озере во время шторма. Буря явно еще не утихла, краем глаза они заметили, как черный квадрат окна разрезала ослепительная вспышка, молния ударила прямо в темную воду; зашелестели занавески. «Так сильно не надо», — шепнул юноша, и она стала гладить головку члена осторожнее, самым кончиком ногтя. Его палец глубоко проник в анус, было больно, но она хотела, чтобы ей сделали еще больнее.

На озере зажглись огни — спасательные лодки все еще искали тела пропавших. Но сидящие в них люди сами еще не оправились от грома, обрушившегося на них за несколько мгновений перед тем, как молния превратила ночь в день. Снова поднялся ветер. Пришлось поспешно плыть к берегу, потому что никакой надежды на то, что сегодня удастся найти еще кого-нибудь, не осталось. Отель был полон отчаявшимися, обезумевшими от горя людьми; стеклянные двери хлопали, вносили все новые и новые тела несчастных. Вода, затопившая бильярдную, расположенную на цокольном этаже, поднялась до уровня карманов, но несокрушимый майор кружил у стола с кием, намереваясь во что бы то ни стало закончить партию. Он наметил последний, красный, и все остальные вплоть до розового. Трудный прямой удар через весь стол, но он выполнил его безошибочно и загнал шар в лузу. Вода добралась почти до пояса, майор невозмутимо отхлебнул пиво и натер мелом кий. Черный шар лежал у борта, но он послал белый волчком. Это был красивый удар, и черный с громким всплеском исчез в своей могиле, заполненной водой. Пришлось играть за обе стороны, его партнер, священник, убежал наверх, чтобы исповедовать умирающих. Отметив свою победу мрачной улыбкой, майор убрал кий на место и выплыл из бильярдной. Наверху у себя в номере любовники спали, несмотря на порывы ветра, сотрясавшие окно; они продолжали держать друг друга в объятиях, словно боялись, что, если разожмут руки, бесследно исчезнут в ночи. Черный кот, полумертвый от страха, сжался в комок, припав к раскачивающейся ветви ели напротив их балкона. Он весь подобрался, напряг мускулы, но понял, что ему туда не допрыгнуть.

Целых два дня никто не замечал, что случилось с котом. Любовники услышали за окном странный шум, словно кто-то царапал по дереву, встали и подошли посмотреть, в чем дело. По длинной лестнице, трещавшей и прогибавшейся под весом тела, карабкался майор. Укрытые колыхавшимися занавесками, они наблюдали за сложной спасательной операцией. Кот выгнулся, грозно шипел и царапал протянутую руку. Военный в сердцах выругался; неприличное слово, которое он произнес, заставило молодую женщину покраснеть, ведь она не привыкла к таким выражениям. Наконец майор, осторожно переставляя ноги, стал спускаться, кот обвился вокруг шеи спасителя.

Как только алая стигмата распустилась на ладони военного, она почувствовала, как ее собственная плоть выбросила кровавый сгусток в низ живота, и сообщила любовнику плохие новости. К ее изумлению и радости, он не расстроился. Однако возникла небольшая проблема. У нее не оказалось никаких вещей. Свой тяжелый чемодан она поставила в проходе поезда; когда они остановились у крохотной станции в середине выжженной равнины, толпа пассажиров ринулась к выходу и кто-то взял его по ошибке. Она не допускала и мысли о краже. Так или иначе, когда они пересели на узловой станции, чемодан исчез, а вместе с ним все платья, белье, предметы ухода и подарки сыну и матери.

Пришлось вызвать горничную. Вежливая девушка, японская студентка, подрабатывающая здесь, чтобы оплатить обучение, никак не могла понять, что от нее нужно, пока молодая женщина не нарисовала на листке женскую фигурку рядом с неполной луной. Горничная покраснела и молча вышла. К счастью, у нее самой были месячные, она быстро вернулась с полотенцем и, смущаясь, поспешила уйти, отказавшись от чаевых.

Они лежали рядом, рассматривая фотографии его семьи. Ее позабавил снимок Фрейда на берегу моря в полосатом черно-белом пляжном костюме, вполне возможно, скроенном из такого же материала, что и ее платье. Юноша тоже весело улыбнулся. Кажется, больше всего он был привязан к младшей сестре; при взгляде на ее изображение, радость в его глазах сменилась печалью.

Они спустились пообедать. Играли цыгане; он спросил, не хочет ли она немного потанцевать, если, конечно, не слишком слаба. Женщина кивнула. Пока пробирались между столиками, опиралась на своего спутника. «Ты чувствуешь, как выходит кровь?» «Да, всегда. Каждую осень болею». Запах вишневой губной помады побудил юношу поцеловать свою даму; липкий приторно-теплый вкус еще больше притянул к ней. Чтобы не задохнуться, пришлось оторваться от любовника, но знакомый аромат, исходящий теперь от его губ, так возбуждал, что они вновь прильнули друг к другу, обмениваясь короткими обжигающими поцелуями. Наконец, она отстранилась, сказав, что из-за музыки хочется петь. Однако они и так привлекали всеобщее внимание. Он распахнул ее одежду на груди; она слабо пыталась сопротивляться, но от удовольствия перехватило дыхание, а он настаивал: «Пожалуйста, ты должна мне позволить. Ну, пожалуйста». Настойчивый шепот, его язык проник в ухо. «Но ты весь измажешься». «Ну и что», — ответил он. — «Я хочу твою кровь». И она обняла юношу за шею, позволив делать все, что он пожелает. Посетители ресторана, — и танцующие пары и те, кто обедал, — весело подмигивали им и смеялись, а они улыбались в ответ.

«Вкусно?» — спросил он, разрезая мясо на тарелке. Она поймала его пальцы, поцеловала их. «Так хорошо никогда не было. Разве ты сам не видишь?» Бифштекс восстановил силы, позже они выбежали наружу, к деревьям, снова занимались любовью на траве у озера. Время от времени, когда открывалась дверь ресторана, до них долетала музыка, над головой неизменно сияли неправдоподобно большие звезды. Было немного неловко делать это во время месячных, но, с другой стороны, она могла позволить себе все, не боясь последствий. Когда, после полуночи, они наконец поднялись к себе, комната оказалась усыпанной залетевшими листьями. Женщина, улыбаясь, заметила, что все они могут пригодиться. Она одолжила у него зубную щетку; он обнял любовницу и, пока она чистила зубы, нежно целовал затылок. Снова и снова за окном беззвучно вспыхивали зарницы, поджигавшие груды мусора, оставленные бурей и потопом, а далекие горы при их призрачном сиянии казались совсем близкими.

Открытки из белого отеля:

Пожилая медсестра:

Я как могла, старалась помочь двум милым молодым людям, они оба парализованы. Нужно настоящее мужество, чтобы решиться на поездку в таком состоянии. Они скорчились на своих стульях на палубе (мы катаемся по озеру на яхте), накрывшись одним пледом. Кормят здесь просто замечательно, Элиза передает тебе привет, она завела много знакомств.


Секретарша:

Сегодня твой последний день, надеюсь у вас тепло и сухо, здесь очень жарко, на небе ни облачка, мы все как в тумане, сейчас плывем по озеру на яхте, обгладываем куриные косточки и пьем вино. Отель превосходен, лучше чем обещали в проспекте, очень приличное общество.


Католический священник:

Три мачты нашего судна для меня символизируют страсти Христовы, а белый парус — Его драгоценную плащаницу. Это облегчает терзания при мысли, что я оставил без присмотра свое стадо. Надеюсь, мама, с тобой все в порядке. Погода здесь хорошая. Несколько дней назад у меня на руках скончалась утопленница, католичка, совсем еще юная милая девушка. Не беспокойся обо мне. Я читаю маленькую книжку, которую ты прислала.


Японская горничная:

Новость поистине удивительная: мои влюбленные (лунная пара) на рассвете встали и будут на лодке. Значит что я и подруги должны им постель целый день делать, это неописуемо, что творится там. Не станет времени даже хокку составлять.


Мадам Коттин, corsetiere:

Вода кажется ужасно холодной, но завтра я непременно окунусь. Я опустила за борт руку, чтобы проверить. Не могу даже сказать, где оказалась рука молодого человека, сидящего вместе со своей девушкой рядом со мной. Что ж, жизнь должна продолжаться. Конечно, когда лишаешься близкого человека, все не так, как прежде, но ради памяти моего дорогого супруга я должна за оставшееся время отдохнуть как следует.


Майор:

Это не прогулочный корабль, а транспортное судно. Многое изменилось с предвоенных лет. Нас набили, как сельдь в бочку. Сюда бы хороший пулемет, чтобы немного освободить место. Наводнение совсем не решило проблему лишних людей. Тела! Повсюду тела! Ричард приедет завтра первым же поездом.


Часовщик:

Вспыхнул, как промасленная тряпка. Мы все прекрасно проводили время на яхте, а через секунду на наших глазах отель заполыхал словно бумажный. Да так ярко, что даже солнце затмил. Вот и пропали все наши пожитки, осталось лишь то, что на нас надето.


Ботаник:

Ужасная трагедия. Вчера я нашел чрезвычайно редкий вид эдельвейса. Оставил его в своем номере, разумеется, а теперь он сгорел вместе со всем остальным.


Супруга банкира:

Я просто глазам не поверила. Прямо перед глазами на берегу горит наш отель, а этот парень схватил девицу, посадил к себе на колени и пристроил ее там. Понимаете, о чем я говорю? Как в игре, где нужно попасть в кольцо. А вокруг кричали люди, у многих из нас там остались родные.


Страховой агент:

Ужасно было видеть, как они выпрыгивают из окон. Пламя пытались сбить струей из брандспойта, но, по-моему, совершенно безрезультатно. Слава Богу, Элинор сейчас со мной. Накануне я пытался уговорить ее остаться в отеле и отдохнуть. Так или иначе, мы живы и здоровы, надеемся скоро тебя увидеть.


Его жена:

Хвала Господу, Хуберт со мной. После наводнения он отнюдь не горел желанием покататься на яхте, но я уговорила его, Погода прекрасная, хотя по ночам очень прохладно. Впервые за много месяцев я чувствую себя значительно лучше, мы познакомились с очень милыми людьми.


Мальчик:

Они свисали с деревьев, как волшебные фонарики.


Протестантский пастор:

Но мертвые восстанут из праха, без всякого сомнения. А эта бренная плоть претворится в плоть вечную. Пожилая дама, с которой мы совершили прогулку в горы, погибла в пламени. Но душа моя воздаст хвалу Господу.


Новобрачные, проводящие медовый месяц:

Наше путешествие омрачено трагедией, но мы все равно очень счастливы. Здесь озеро и горы, очень красивое место, а пейзаж просто изумительный.


Жена пекаря:

Наши сердца разбиты. Бедная мама погибла во время ужасного пожара в отеле. Слава Богу, мы плыли на яхте, однако все видели. Он горел как бумажный. Мы ясно разглядели ее комнату. Но она была уже очень пожилой, и нам не следует горевать так сильно. Ради детей стараемся поддерживать веселое настроение, и ты тоже должна так вести себя.


Коммивояжер:

В одном из номеров окна долго закрывали занавески, но вчера их раздвинули. Предполагают, что это может объяснить причину пожара, хотя я не понимаю, в чем тут связь.


Его любовница:

Они думают, что одна из горничных тайком курила, когда застилала постель. Вообще говоря, я однажды видела, как дымила в коридоре японка, забавно смотреть, ведь они обычно такие манерные и чопорные, словно настоящие леди. К счастью, пожар произошел в другом крыле, так что наши вещи не пострадали.


Оперная певица:

Перед возвращением я на несколько дней остановилась отдохнуть в отеле высоко в горах. Думаю, это пошло мне на пользу. Последние недели гастролей оказались тяжелыми, ты не представляешь, как замечательно ничего не делать, только наслаждаться прекрасной едой и дивной природой. Единственный минус в том, что я плохо сплю, но нервы понемногу успокаиваются. Скоро к вам приеду.


Швея:

Моя маленькая девочка мертва. Сердце разбито. Я обещала прислать открытку, но такое известие! Ее похоронят здесь, потом я сразу же приеду.


Адвокат:

Единственная неприятность — шум по ночам. Разумеется, следует сочувствовать пострадавшим, но ведь мы тоже понесли потери, и все это не причина для того, чтобы лишать людей сна. Мы жаловались, но управляющий не может или не хочет проследить за тем, чтобы они угомонились.


Бывшая проститутка:

Один джентльмен сделал мне комплимент насчет фигуры, стало быть, ничего не заметно. Каждый день у меня прибавляется сил, я понемногу начинаю привыкать к болезни. Только кажется что слева давит какая-то тяжесть, но наверное это пройдет. Мне повезло, здесь многим гораздо хуже. Погода стоит хорошая, а еда просто первоклассная.


Все были подавлены случившимся, желающих танцевать не нашлось. Посетители ресторана молча обедали и слушали навевающие грусть приторно-печальные цыганские напевы. Один из музыкантов, скрипач, во время пожара застрял в лифте и обгорел до неузнаваемости. Юным любовникам, возможно, захотелось бы потанцевать, но они здесь не появились.

Когда возникла очередная пауза между мелодиями, и слышался лишь негромкий шелест голосов и приглушенное позвякивание вилок и ножей о тарелки, со своего места поднялся майор (он всегда занимал маленький столик в углу и обедал один). Военный поднялся к музыкантам, что-то прошептал изнывающему от жары пухлому руководителю и, когда тот кивнул, подошел к микрофону. Он объявил, что хотел бы обратиться ко всем присутствующим в ресторане по весьма важному поводу; и предлагает, после того, как они пообедают, заказать напитки в баре и собраться в биллиардной. После его краткой речи воцарилась тишина, потом поднялся гул голосов. Примерно треть гостей решила узнать, что хочет им сообщить «безумный майор» (так многие его называли). Когда было выпито кофе, а бармен обеспечил желающих коньяком и ликерами, к бильярдной прошествовало довольно много отдыхающих. Они расселись вокруг стола. Зеленое сукно, еще не высохшее после наводнения, мерцало, словно прямоугольный бассейн, на поверхности которого плавал мусор.

Майор, англичанин по фамилии Лайонхарт (Львиное Сердце), стоял перед столом и терпеливо ждал, когда последние прибывшие сгрудятся у него в тылу. «Благодарю за то, что пришли, — произнес он звучным голосом, но спокойно и твердо.» — «Чтобы сразу пресечь недоразумения, хочу сказать, что собрал вас не для того, чтобы рассуждать о смерти. Мы с ней давние приятели, я совсем ее не боюсь. Все мы оплакиваем погибших во время наводнения и пожара, но говорить об этом я не собираюсь. Подобные вещи время от времени происходят. Такова воля Бога. Не следует позволять этим событиям слишком сильно расстраивать нас». Раздались негромкие возгласы одобрения, многие с внезапным уважением взглянули на стройную представительную фигуру военного.

Майор опустил голову, затушил сигарету. Все его движения были очень медленными, словно он нарочно тянул время, чтобы собраться с мыслями. В комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь мурлыканьем черного кота, постоянного жителя отеля (и всеобщего любимца), пробравшегося сюда вслед за людьми. Он уютно устроился на коленях супруги часовых дел мастера, а она его гладила. Кот сильно подпалил шкуру во время пожара, но, к счастью, серьезно не пострадал.

«Однако», — произнес майор отрывисто, — «здесь происходили странные вещи». Он сделал паузу, чтобы все собравшиеся вникли в смысл фразы. Слова, произнесенные не допускающим сомнений тоном командира, поневоле убеждали. Он смог бы хорошо организовать какую-нибудь войну, подумал Анри Пуссен, инженер. Безличная пустышка до нее, и такая же пустышка, но другого типа, после, зато во времена, когда ценились беспощадность и непреклонность, этот Лайонхарт наверняка предстал бы во всей красе.

«Соблаговолите подкрепить свое заявление какими-нибудь доказательствами, майор», — резко произнес немец Вогель, адвокат.

Военный взглянул на него, почти не скрывая презрения. Вогель проявил себя как беспринципный субъект и трус; однажды он передергивал во время игры в карты и был разоблачен. «Разумеется», — спокойно произнес он. — «Звездопад». Во время выступления майора присутствующие не разговаривали и не шумели, но после этих слов все, кроме Вогеля, одновременно затаили дыхание, и воцарилась поистине мертвая тишина.

«Его видел каждый», — продолжал Лайонхарт негромко. — «Не один или двое из нас, — все, кто здесь отдыхал; причем, почти каждую ночь. Очень яркие, большие, белые звезды».

«Огромные как кленовые листья», — словно в трансе, медленно выговаривая слова, тихо сказала любовница коммивояжера. И тут же стиснула руки, будто испугалась, что осмелилась произнести это вслух.

«Именно».

«А у вязов листья красные», — выпалил часовщик, вскочив на ноги, оттолкнув руку жены. — «Кто-нибудь обратил внимание на вязы?» Он возбужденно оглядел комнату, многие кивнули. Часовщик имел в виду группу деревьев на краю лужайки позади отеля. Те, кто с ним согласился, быстро опустили головы и нервно облизали губы. Однако тут же послышались взволнованные голоса, утверждавшие, что это неправда. Они звучали неуверенно и вскоре стихли. Снова возникла пауза, в комнате явственно повеяло холодом. Чтобы не распространилось чувство безнадежности и страха, майор предложил сделать небольшой перерыв, пока слуги не наполнят опустевшие стаканы новой порцией выпивки. Неожиданно нахлынула усталость, и он опустился на стул; сквозь толпу оживленно переговаривающихся, спешащих к лестнице людей к нему пробрался Вогель, зловеще посверкивая своими очками без оправы. «Вы меня удивляете, майор», — произнес он нарочито небрежно, но в его голосе явно ощущалась стальные нотки презрения и обиды.

Майор откинулся на спинку стула. — «Вот как? Чем же именно?»

«Тем, что распространяете панику среди дам. Неужели нельзя было избавить их от участия в этом разговоре? Я ни на минуту не поддерживаю ваши упаднические идеи. Но даже если предположить, что вы правы, зачем излагать их в присутствии слабого пола?»

«Во-первых, Вогель, вы явно недооцениваете умственные способности женщин. Такое характерно для людей, чьи занятия диктуют малоподвижный образ жизни. Неумно, а в некоторых случаях, опасно».

Вогель слегка покраснел, но держал себя в руках.

«А во-вторых, майор?»

«Ради собственной безопасности, — да и нашей тоже, — они должны понять, что всем здесь, возможно, угрожают некие неведомые силы. По крайней мере, я не пытаюсь сделать вид, что знаю, в чем их природа. Но ведь я, увы, лишен преимуществ немецкого образования».

Адвокат резко повернулся и смешался с толпой. Военный был раздражен тем, что позволил спровоцировать себя на бестактность. Но он заставил себя не думать о пустяках и сосредоточился на серьезных вещах, а тем временем люди, держа в руках стаканы с новой порцией выпивки, вернулись на свои места и ожидали продолжения беседы. Лайонхарт поднялся. На мгновение его охватила слабость, он чуть пошатнулся и схватился за влажную ткань, покрывавшую стол.

«Необходимо», — произнес он, — «откровенно поделиться друг с другом всем, что увидели, даже если показалось, что это просто обман зрения. Полагаю, можно найти рациональное объяснение происходящему. Я, например, хотел бы знать, заметил кто-нибудь кроме меня молнию, ударившую в озеро? Синевато-багровая вспышка, абсолютно прямая, как линия?» Он оглядел собравшихся в комнате. После короткой напряженной паузы, пожилая медсестра, краснея, тихо произнесла: «Да, я тоже видела ее». «И я», — отозвался сухопарый горбоносый бухгалтер. Его жена яростно закивала головой. Еще несколько человек, явно чувствуя себя неловко, осторожно подняли руки, присоединившись к ним. Потом подкрепились напитками. Майор спросил, заметил ли кто-нибудь другие странные явления.

«Стая китов», — сказала симпатичная молодая блондинка, секретарша. — «Вчера утром я вышла пораньше, чтобы окунуться, и удивилась, что вижу их, то есть, не вижу, откуда они взялись, понимаете, о чем я? Ведь озеро не соединено с океаном или морем. Такого просто не бывает. Так что, наверное, никаких китов на самом деле нет. А сейчас я подумала снова. Это точно были киты, а не низкие облака, я уверена».

«Возможно, вам помогло их увидеть похмелье», — хмыкнул Вогель.

«Нет, я тоже их заметила», — произнесла его сестра, бледная молодая женщина. — «Прости, Фридрих», — торопливо прибавила она, — «но я должна сказать правду. Мне пришлось встать на рассвете по определенной причине, и я выглянула из окна».

«Выглянули и увидели китов?», — настойчиво переспросил майор, мягко и благожелательно улыбаясь ей.

«Да». — Она скомкала носовой платок, а Вогель окинул ее полным презрения и отвращения взглядом.

Больше никто стаю китов не наблюдал; но в тот день только эти дамы поднялись так рано, а бесхитростное признание сестры Вогеля, давшееся ей с таким трудом, произвело немалое впечатление.

«Еще какие-нибудь свидетельства?» — отрывисто произнес майор. — «Непонятные происшествия, странные знамения?»

Не проронив ни слова, собравшиеся оглядывали друг друга.

«Тогда подытожим, что у нас есть. Падающие звезды. Красные листья. Молния. Стая китов…»

Болотников-Лесков, спрятавшийся в самом дальнем углу и оттуда внимательно наблюдавший за происходящим, поглаживая элегантную короткую бородку, счел нужным вмешаться. Все взоры обратились к нему. Столь видный политик внушал почтение даже тем, кто отвергал его воззрения и методы. «Я не могу предложить никакого объяснения (тут он вздохнул и развел руками) феноменам звездопада, покрасневших листьев или молнии. Но думаю, что загадка с появлением китов вполне разрешима. Мадам Коттин», — он повернулся в сторону пухленькой дамы в голубом и поклонился, а та, улыбаясь, кивнула в ответ, — «занимается изготовлением корсетов. А частью их является, грубо говоря, мертвый кит. Мне представляется вполне возможным, что вышеназванная дама, которая благодаря необыкновенной теплоте и жизненной энергии, присущей ей, не давала нам унывать в те тяжелые дни, так сказать „вызвала“ сюда китов. Приманила, привлекла, словно сирена своей песней, указала путь домой, — называйте как хотите».

Мадам corsetiere, обмахивая веером покрасневшее лицо, заявила, что раньше такое действительно случалось: дамы видели китов, когда она была неподалеку.

Болотников-Лесков с признательностью кивнул ей, вспыхнув как школьник.

Такое простое рациональное, — или почти рациональное, — объяснение ободрило присутствующих, побудив еще несколько человек преодолеть боязнь и заявить о странных вещах, которые они наблюдали. Лютеранский пастор, постоянно сбиваясь, рассказал, что однажды вечером, когда он поднимался к церкви перед ужином, увидел, как сквозь ветви тисов летит женская грудь. «Сначала я подумал, что это летучая мышь, но на ней четко просматривался сосок».

Женщина с седеющей гривой волос и большим бюстом сказала, что недавно ей удалили одну грудь из-за опухоли. Майор поблагодарил ее за такую мужественную откровенность, вокруг раздались сочувственные возгласы. Вогель, буквально пожелтев, заявил, что возможно заметил на отмели высохшего человеческого зародыша, однако не уверен, что не спутал обычную деревяшку с ним. Его сестра, всхлипывая, призналась, что десять лет назад сделала аборт. Все ошеломленно замолчали; Вогель явно только сейчас услышал о случившемся. У него задрожали губы, и майор впервые почувствовал что-то вроде сочувствия к черствому немцу.

Сестра Вогеля не могла сдержать рыданий. Глухие, мучительно рвущиеся из глотки звуки казались почти невыносимыми; люди, спокойно воспринявшие наводнение и пожар, торопливо зажигали сигары и сигареты в тщетной попытке успокоить нервы. Наконец, к всеобщему облегчению, к ней наклонился пастор, мягко но настойчиво взял ее за руку. Они поднялись, святой отец вывел ее из комнаты. Пока они пробирались между стульями, сидящие рядом с женой пекаря заметили, что она настойчиво шепчет что-то супругу и пихает его, а тот мотает головой. Но когда вновь наступила тишина, пекарь поднялся и, коверкая слова на манер представителей своего класса, запинаясь, едва слышно сказал, что видел, как по озеру плыла женская матка. Он один сидел на берегу и ловил рыбу. Матка проскользнула мимо, чуть касаясь воды, и сразу пропала. «Ну, иногда бывает, померещится, когда сидишь с удочкой, а рядом никого, особенно на рассвете, или закате. Но тут я уверен». — Он уселся, оглянувшись на жену, словно искал поддержки.

Майора рассмешил комичный простонародный говор, он пытался сделать вид, будто зевает, но не удержался и обнажил в усмешке желтоватые зубы. Даже Болотников-Лесков, несмотря на свои революционные идеалы, улыбнулся, прикрыв рот рукой. Военный спросил, видел ли кто-нибудь еще плывущую матку. Одинокий голос заявил, что, возможно, заметил в воде ломоть хлеба, вызвав облегченный смешок. Но тут из самого темного угла донесся чей-то голос: «Вы обратили внимание на горы? На ледники наверху?» Улыбки мгновенно стерлись с лиц, снова холод пронизал каждого.

Несколько человек пытались объяснить феномен падавших звезд, молнии, красных листьев и ледников. Но теории оказались такими неубедительными, что сами создатели явно не верили в них. Завершая собрание, Лайонхарт посоветовал проявлять бдительность. Болотников-Лесков от лица присутствующих поблагодарил его, — снова всеобщее одобрение, — и предложил чтобы те, кто заметит что-либо необычное, незамедлительно сообщали майору, а его наделить правом созвать еще одно собрание, когда сочтет необходимым. Все с мрачным видом согласились.

Когда отдыхающие, шагая в два ряда, поднимались по ступенькам, пекарь поравнялся с пожилой медсестрой. Она воспользовалась возможностью и сообщила, что ее внучатая племянница, которая тем вечером чувствовала себя неважно и отправилась спать пораньше, месяц назад перенесла операцию по удалению матки. «Я привезла ее сюда, чтобы бедняжка немного поправилась», — объяснила она приглушенным голосом, не желая, чтобы их услышали. — «Ужасно грустно, ведь ей всего двадцать с небольшим. Я не хотела говорить тогда, потому что моя девочка расстроится, если все узнают. Ей и так несладко приходится. Но я решила, что вам с женой непременно должна сказать». Пекарь с благодарностью пожал ей руку.


Несколько дней любовники не спускались в ресторан. Когда, наконец, там появились, на их месте сидели новые отдыхающие. Поистине неиссякаемый поток людей прибывал в отель каждый день, и держать пустой столик администрация просто не могла себе позволить. Метрдотель, извинившись, объяснил им ситуацию; он решил, что молодые люди предпочитают не только завтракать, но обедать и ужинать в своем номере. Попросив их немного подождать, он переговорил с пышнотелой крашеной блондинкой, отличавшейся немного вульгарной привлекательностью, некой мадам Коттин, занимавшей столик для двоих. Та с улыбкой выразила согласие, приветливо кивнув им; метрдотель быстро придвинул еще один стул и проводил молодых людей к даме. Им было немного тесно, юноша рассыпался в извинениях за то, что они так бесцеремонно прервали ее уединение. Однако мадам Коттин, смеясь, отмела все эти формальности и шутливо вскрикивала, когда их ноги случайно соприкасались.

Она сказала, что рада их обществу. Муж погиб во время наводнения, а одиночество ей дается очень тяжело. Вытащив носовой платок, она промокнула глаза; но вскоре в свою очередь извинялась перед новыми друзьями за то, что выплеснула на них свое горе. «Я стараюсь не плакать слишком часто. Сначала я была безутешна и наверняка отравляла жизнь окружающим. Потом постаралась взять себя в руки. Я вела себя нечестно по отношению к остальных. Ведь мы собрались здесь, чтобы как следует отдохнуть».

Юноша объявил, что восхищается ее мужеством. Он обратил внимание на даму, когда они в первый раз пришли в ресторан; видел, как она смеялась и танцевала, настоящая душа компании. Мадам Коттин искривила губы в невеселой усмешке: «Это было не просто». На самом деле, очень больно притворяться радостной, когда сердце осталось вместе с мужем, в могиле.

После чудовищного пожара, добавила она, стало немного легче. Внезапно обрушившееся на стольких людей несчастье помогло отодвинуть в прошлое собственную утрату. Кроме того, сгореть заживо так ужасно, по сравнению с этим смерть от воды кажется легкой и безболезненной. Всегда можно найти того, кому пришлось гораздо хуже, чем тебе. Она снова прижала к глазам платок; но, чтобы не портить новым друзьям вечер, сдержалась и начала рассказывать разные потешные истории, особенно о своих клиентах. Они оба просто влюбились в мадам Коттин. Она заставила их плакать от смеха, описывая, как помогала примерять корсеты дамам (и даже джентльменам). Она плотно поела, и теперь похлопывала себя по туго затянутому животу, приговаривая, что сама — живая реклама собственного товара. «Все при мне!» Засмеялась, широко раскинула руки, словно рыболов, хвастающийся размером добычи. Забавно, что пекарь, который сидел в противоположном конце зала и поймал ее взгляд, так и понял этот жест и в свою очередь повторил его, довольно улыбаясь. Время текло так быстро, словно часовщик, занимавший столик рядом с ними, ускорил ход всех своих механизмов.

Влюбленные проводили мадам Коттин в номер, — он располагался рядом с их комнатой, за стеной, у которой стояла кровать. Каждую ночь до них доносились душераздирающие рыдания. Уважение и восхищение ее мужеством усилилось еще больше, когда они представили себе, как тяжело давалась притворная веселость днем. Когда они, обнявшись, распростерлись на простыне и стали нетерпеливо раздевать друг друга, опять явственно услышали, как горюет мадам Коттин. Вскоре страсть заставила их позабыть обо всем.

Позднее у молодых людей произошла первая размолвка. Они не ссорились, скорее, спорили, и ни разу не повысили голос, переговариваясь шепотом. Молодой человек настаивал, что по черному небу проносятся звезды, а она — белые розы. Вдруг мимо окна медленно проплыло нечто грандиозное, — без всякого сомнения, это была апельсиновая роща, — и они онемели от изумления. Среди темной шелестящей листвы светились великолепные плоды, посверкивая, словно звезды. Влюбленные отправились на балкон посмотреть, как роща упадет в озеро. Каждый апельсин, соприкоснувшись с неподвижной плоскостью воды, с громким шипением растворялся в черноте.

Невидимая для них, мадам Коттин тоже стояла на балконе. Она не могла уснуть. На озере горели сотни огоньков, один за другим они исчезали под черным покрывалом. Ну вот, она в очередной раз излила свое горе. Раздевшись, накинула хлопчатобумажную ночную рубашку и избавилась от очередной склянки, почти доверху наполненной слезами.

Совершенно обессилев, любовники неподвижно лежали рядом. Привычные рыдания за стеной прекратились, это казалось необычным и очень ободряло. Они забыли о времени. Если вечером оно для мадам Коттин летело незаметно, то сейчас, когда она лежала в темноте с открытыми глазами, минуты казались часами; время равно перестало существовать, хотя по разным причинам, и для спящих отдыхающих, и для мертвых в холодном подвале, и для юных влюбленных. Их души, балансируя на скользкой грани сна, настроились на тишину, подобно тем, кто, угнетаемый жарой, стелит постель на открытом балконе, рискуя свалиться. Обладая более острым слухом, она различала неведомые юноше оттенки тишины. Они не соприкасались даже кончиками пальцев. Время от времени его рука утомленно перебирала спутанные волосы между ее ног, — скорее обычная ласка, а не акт страсти. Она любила, когда он делал это.

Юноша нарушил молчание, шепнув, что ее мохнатый лобок напоминает холм, на котором он коротал время в детстве. Там, среди папоротника, они с кузеном играли в охоту, — один изображал преследователя, другой добычу. Он запомнил, какое острое ощущение удовольствия, смешанного со страхом, испытывал, когда пробирался сквозь густые заросли, а еще тяжелый приторный запах лета. Единственный период в жизни, когда он чувствовал близость к природе.

«Отец говорит, что каждый раз при акте любви присутствуют четверо. Сейчас, конечно, тоже. Мои родители».

Она увидела суровый образ Фрейда рядом со своей робкой женой, они молча стояли возле кровати. Потом черный костюм профессора и белая ночная рубашка его супруги растворились, слились с ее одеждой, которую любовник разбросал по полу.

Больше всего им нравились закаты. Горы извергали из себя розовые облака, похожие на цветы (пожилая медсестра однажды вечером увидела, как все небо превратилось в одну невообразимо огромную кроваво-красную розу, состоящую из бесконечного сплетения лепестков; она добросовестно выполнила свой долг, немедленно доложив майору). Роза в своей вечной неподвижности все же вращалась внутри себя; любовники испытывали странное жутковатое ощущение, будто под ними медленно движется вся земля. И груди под пальцами любовника, когда темнело, тоже оборачивались вокруг неведомой оси; по тем же законам двигался его язык, когда тихонько обводил ее щель, или ввинчивался внутрь, стремясь проникнуть как можно глубже, словно пытаясь вдавить в горный склон. Она распахнула перед ним свое тело так широко, что вагина стала глубокой пещерой и шумно выпускала воздух; это походило на неприличные звуки, и она залилась краской, хотя оба они понимали, в чем дело.

Время, в чьих безжалостных руках хирурга оказалась мадам Коттин, постепенно избавляло от страданий. Любовники проводили весь день в душной комнате, а она гуляла по берегу озера вместе с отцом Мареком, добрым пожилым католическим священником. Его не знающий сомнений подход ко всему очень помогал успокоиться. Отец Марек уговаривал ее вернуться в лоно церкви, сравнивая последнюю с крепким корсетом. Догмы нашей веры, улыбаясь говорил он, это костяк души, подобно тому, как китовые кости скрепляют изделия, которыми торгует мадам. Аналогия развеселила ее, она тихонько рассмеялась. После освежающе долгой утренней прогулки по лесу и лугу, покрытому полевыми цветами, священник и corsetiere остановились отдохнуть и перекусить в уютной харчевне, за многие мили от жилья. Взяв хлеб и сыр, они решили расположиться за столиками, расставленными на берегу, и тут увидели Болотникова-Лескова вместе с Вогелем. Приличия требовали присоединиться к адвокату и политику, хотя случайная встреча никого не обрадовала. Болотников-Лесков выступал перед спутником с целой политической программой, и как раз добрался до кульминационного пункта своей импровизированной речи, так что не мог остановиться. Проблема, объяснил он, заключена в том, что его партия — лучший выбор для масс (мадам Коттин грустно улыбалась, окидывая взглядом озеро), однако к своему несчастью народ не способен это понять. Увы, единственной реакцией на подобное отношение является динамит.

Адвокат, обладавший поистине орлиным глазом, заметил как дрожала рука священника, когда он подносил к губам стакан со сливовым соком; Вогель не преминул отметить, какое красное лицо у пастора. Опыт подсказал ему, что спутника corsetiere отправили сюда, чтобы он, как говорится, немного «просох». Изготовители корсетов, — для тела и для души, — поспешно доели хлеб с сыром и извинились, что уходят так быстро. По их словам, они решили обойти все озеро.

Любовники снова ссорились, на сей раз, довольно серьезно. Он ревниво допрашивал ее о подробностях сексуальной жизни с бывшим мужем. Разговор очень злил молодую женщину, потому что все это было в прошлом, и сейчас потеряло смысл. Впервые она отметила его незрелость; разница в несколько лет никогда раньше не казалась сколько нибудь важной. На самом деле, она и не замечала ее. Но подобный взрыв детской ревности заставил признать очевидное. Ее раздражение распространилось и на другие детали их совместной жизни, — отвратительные турецкие сигареты, которые он продолжал курить, наполняя комнату стойкой вонью и навеки испортив ей голос.

В конце-концов, конечно, они испытали еще большее единение, чем раньше. Обнявшись, не отрывая глаз друг от друга, они не могли поверить, что с их уст слетали недобрые слова. Но требовалось продемонстрировать, что она ценит его больше, чем бывшего супруга, и в доказательство она совершила нечто необычное — взяла в рот член любовника. Чудовищно неловко оказаться тет-а-тет с раздувшимся как луковица тюльпана, увенчанная капелькой росы, монстром, от которого исходит сильный животный дух. Прикоснуться к нему губами казалось так же невообразимо, как к пенису быка. Но она закрыла глаза и, замирая от страха, сделала все, дабы показать, что любит его сильнее, чем мужа. Оказалось, это вовсе не противно, скорее наоборот, причем настолько, что она была удивлена: сжимать, ласкать и сосать отвердевший вырост, чтобы он раздулся во рту еще больше и, наконец, выпустил в горло струю сока. Ревнуя, он называл ее грязными словами, заставив испытать необычное возбуждение.

Так они открыли новую забаву, когда, казалось, исчерпали их запас. Завершая некий странный круговорот, ее тело стало вырабатывать молоко, ведь юноша постоянно сосал ее.

Когда они зашли в ресторан пообедать, ей казалось, что грудь вот-вот лопнет. После добровольного затворничества, любовники упивались царившим здесь оживлением, веселым смехом посетителей, сновавшими по залу официантами, блеском музыкантов-цыган, ароматом еды; ее наполненные молоком груди, упруго подпрыгивающие под шелковой тканью, когда она пробиралась между столиков, наслаждались всем этим. Атмосфера, которой славился белый отель, наконец восстановилась. Время залечило себя. Природный дух восторжествовал. Музыканты обнаружили, что один из гостей состоит скрипачом в знаменитом оркестре и играет несравнимо лучше, чем их сгоревший во время пожара сородич. Оплакивая погибшего, они радовались выросшим возможностям своего небольшого коллектива, ведь новый товарищ вынуждал напрягать до предела их скромные способности, позволив достигнуть уровня, о котором они никогда и не мечтали.

Многие уехали, и метрдотель предложил юным влюбленным хороший столик, рассчитанный на несколько человек. Они обедали в компании мадам Коттин и священника. Отец Марек и corsetiere провели целый день на свежем воздухе, под ласковым солнцем, и пребывали в прекрасном настроении. Краснолицый старец снисходительно-одобряюще помахал рукой, когда молодая женщина, рассказывая, как ноют раздувшиеся груди, распахнула одежду. Отец Марек искренне сопереживал ей, потому что его матушка в молодые годы страдала от подобного недомогания. Юноша, стерев следы красного вина с губ салфеткой, наклонился к ней, но прежде чем он успел коснуться соска, брызнуло молоко, попав на скатерть. Она сразу стала пунцовой от стыда и рассыпалась в извинениях, однако их соседи по столику только засмеялись, к ним поспешил улыбающийся официант и тщательно вытер лужицу, так что осталось едва заметное пятнышко. Он предложил переменить скатерть, но все в один голос заявили, что беспокоиться не из-за чего: ведь пролилось всего лишь молоко.

Молодая женщина заметила, с какой тоской наблюдал священник за юношей, припавшим к полной груди. Отец Марек вертел в руке стакан с водой, в душе его не утихало желание отведать более крепкий напиток. Она предложила ему попить молока из второй груди.

«Вы в самом деле не возражаете?» — растроганный и польщенный, произнес старый священник. — «Признаюсь, это очень соблазнительно». Он взглянул на мадам Коттин, та одобрительно улыбнулась: «Вы правы. Да! Мы ведь с вами сегодня провели целый день на ногах». Она осушила бокал, налила себе еще вина: «Молоко пойдет вам на пользу. Разве вода — подходящий напиток для мужчин?» Все же отец Марек, смущаясь, никак не мог решиться.

«Мне будет очень приятно», — сказала молодая женщина, — «Прошу вас». Ее спутник оторвался от раздувшегося соска: «Да, пожалуйста. Тут для меня слишком много, честное слово». Священник не стал дожидаться еще одного приглашения, и скоро с довольным видом сосредоточенно сосал ее. Молодая женщина ощущала не меньшее удовлетворение, она выгнула спину и расслабилась, поглаживая густые блестящие волосы любовника и редкие пряди святого отца. Макушка священника блестела на солнце. Подняв голову, она приветливо улыбнулась семейству пекаря, расположившемуся за соседним столиком. Грузный мужчина несколько лет копил деньги, чтобы приехать сюда с женой и двумя детьми, но все же не мог позволить себе вольности. Он ухмыльнулся в ответ, правда, скорее в адрес двух страждущих, припавших к ней.

«Я не осуждаю их, а вы?» — отметил он, обращаясь к жене и детям. — «Если можешь себе позволить, надо роскошествовать, пока не поздно». Дивный аромат появившейся как раз в тот момент жареной утки развеял завистливую досаду, охватившую было его супругу, и вместо приготовленной едкой фразы она сказала просто: «Что ж, приятно, когда люди вокруг радуются».

Действительно, во всем обширном зале не оказалось ни единого хмурого лица. Как будто все одновременно решили вознаградить себя за мрачные молчаливые обеды прошлых дней, сегодня здесь царила совсем иная атмосфера. Официанты пребывали в праздничном настроении, словно не работали, а отдыхали; проворно скользя между столиками, они пританцовывали под музыку и пытались жонглировать подносами. Даже дородный старший повар оставил свои владения и выглянул, чтобы посмотреть, в чем причина веселья. Его появление вызвало хор приветственных возгласов отдыхающих, и он довольно улыбнулся, вытирая пот с круглого лица. Мадам Коттин поднялась, подошла к нему и подала пустой бокал. Она указала на свою подругу, потянула его за рукав. Почти упирающийся, смущенный здоровяк позволил провести себя через весь зал. Он обнажил зубы в широкой улыбке; одного переднего не хватало. Под одобрительные возгласы и топот мадам Коттин подвела его к столику, где они сидели. Девушка с обнаженной грудью улыбнулась, кивнула застенчиво ухмылявшемуся великану, и тихонько отстранила юношу от соска. Священник, не обращая внимания на веселое оживление вокруг, упоенно пил молоко. Молодой человек, губы которого окружал белый ободок, показал, что не возражает, и повар, осторожно зажав упругий комок ее плоти между большим и указательным пальцами, нацедил полный бокал. Поднял его и торжественно осушил сладкое молоко одним глотком. Под раздающиеся со всех сторон похвалы его поварскому искусству, он, улыбаясь, вперевалку прошагал в свои владения.

Внимание посетителей ресторана разделилось между их столиком и большим, отведенным семье из восьми человек, где кипело буйное веселье. Мгновенно опустошались целые батареи бутылок шампанского; бились на счастье бокалы; гремели праздничные тосты; нестройный хор счастливых голосов подхватывал цыганские песни. Распространился слух, что почти слепой глава семейства, древний датчанин, взобрался на гору за отелем и вернулся с редким цветком, паучником, названным так потому, что он растет только высоко в скалах внутри расщелин, доступных лишь паукам. Старик на закате лет занялся ботаникой, и сегодня воплотил в явь свою самую заветную мечту.

Когда друзья услышали об этом, мадам Коттин шепотом переговорила с молодой женщиной и подозвала официанта. Тот мгновенно появился и встал, — весь внимание, — перед ними, затем так же быстро отправился к датскому семейству, чтобы передать приглашение. Он еще не договорил, а празднующие вскочили и понеслись к их столику, спеша воспользоваться любезностью. После того, как они осушили бокалы или приложились к соску, другие посетители, зараженные всеобщим весельем, улыбаясь, встали со своих мест, чтобы присоединиться к образовавшейся очереди. Музыканты тоже захотели освежиться. Даже Вогель, все с тем же скучающим видом и надменно-презрительным выражением лица, словно говоря: «раз уж я здесь, придется быть вместе со стадом», подошел и немного пососал грудь. Вернувшись к сестре, он с саркастической усмешкой вытер запачканные молоком губы.

Неожиданно быстрый закат облек в масляный покров деревья за двухстворчатыми окнами, и гости угомонились. Удовлетворенный, священник оторвался от соска и поблагодарил ее; сердце болезненно сжалось при мысли о матери, которая по его вине живет так бедно и одиноко на далекой родине, в Польше. К тому же, как ни прискорбно признавать, он нарушил обет. Необходимо было как можно скорее приготовиться к поминальной службе, ибо сегодня хоронили тех, кто погиб в огне и при наводнении. Сейчас так хотелось прилечь немного, но долг есть долг. Он тяжело поднялся и оглянулся по сторонам, ища взглядом пастора. Им придется вместе проводить обряд. Молодая женщина застегнулась.

Она чувствовала, как любовник трогает ее под покровом скатерти. Голова кружилась, потому что они все слишком много выпили. Corsetiere и юноше пришлось поддерживать ее; втроем они медленно покинули ресторан. Молодая женщина протестующе воскликнула, что отлично дойдет сама, и пока они вдвоем поднимутся, мадам Коттин успеет захватить из своего номера пальто, чтобы присутствовать на похоронах. Но та сказала, что не хочет идти. Она просто не выдержит.

В спальне подруга раздела ее и осторожно уложила на кровать. Член юноши вошел в нее, еще когда они поднимались по ступенькам, и теперь, чтобы он мог оставаться в ее лоне, мадам Коттин не стала снимать корсет и чулки. До нее донеслись слабые звуки церковного гимна, — погребальная процессия отправилась в путь на кладбище, — и она распростерлась на простыне, наслаждаясь непрерывным движением глубоко внутри. Она расслабленно прикрыла глаза, но ощутила, как любовник взял ее руку и направил в вагину, туда, где желал почувствовать прикосновение пальцев. Кроме ее ногтя, осторожно ласкающего головку, юноша ощутил твердый холодный металл обручального кольца мадам Коттин. «Оно помогает мне выстоять», — шепнула corsetiere, и юная женщина пробормотала, что все понимает: когда-то кольцо и ей придало сил, она до сих пор не решалась снять его.

Повозки, в которых везли тела, прогромыхали по сосновому лесу, потом наступила тишина. Молодая женщина ощутила пустоту там, где только что была переполнена, и слабым голосом сказала, что хочет еще. С трудом разлепив веки, она наблюдала за тем, как ее любовник и мадам Коттин слились в страстном поцелуе.

Дорога к кладбищу опоясывала озеро и поднималась в гору. Она была очень длинной, а отец Марек утром уже проделал этот путь пешком. Он также чувствовал, что его отягощают обильная пища и питье. Остальные явно испытывали те же проблемы, и вскоре, устав, перестали петь. Они шли молча, слушая, как скрежещут по песку колеса.

Отец Марек осторожно завел беседу с протестантским пастором. Ему раньше не приходилось общаться со священнослужителем, представлявшим другую веру; но, подумал он, несчастье сближает. Разговор оказался интересным, он затронул вопросы догмы. По крайней мере, они сошлись на том, что Господня любовь не предмет для анализа. Она пронизывает все, что Он сотворил. Оба то и дело спотыкались от усталости, — ведь пастор тоже был далеко не молод, — и замолчали, чтобы сберечь силы. Мысли священника вернулись к женской плоти, которую он недавно сосал. Он попытался воскресить в памяти ее теплоту и податливую округлость. Он вспомнил и о мадам Коттин, во время прогулки она дала ему такой хороший совет, как избавиться от чувства вины.

Пухлое тело мадам Коттин, освобожденное от пут корсета, который больно врезался в кожу после обильной трапезы, подвергалось новому испытанию. Друзья щекотали и тыкали пальцами в самые чувствительные места, а она вскрикивала, смеялась, бешено извивалась и отбивалась как могла в тщетных попытках избежать безжалостных рук. Она сболтнула, что боится щекотки, и теперь эти двое пользовались ее оплошностью. Corsetiere не могла бороться с сильным молодым человеком, а ведь вместе с ним на нее навалилась девушка. Несколько раз ей почти удалось вырваться и спрыгнуть с постели, но мужчина вдавливал большие пальцы в самое нежное место на ляжках, и, ловя воздух ртом, она покорно падала навзничь. Потом, улучшив момент, когда она ослабела и не могла сопротивляться, они схватили ее за ноги, широко развели их. И она снова визжала, извивалась и рычала от смеха, а они щекотали ей пятки. Юноша забрался на постель между ее ног и закрыл рот поцелуем, так что пришлось пообещать, чтобы не задохнуться, что она будет хорошей девочкой и даст ему сделать это. Она судорожно втягивала воздух и смеялась все тише и тише, а потом смех перешел в частые вздохи. Ее губы растягивались в улыбке, она то и дело тянулась к партнеру, обмениваясь с ним быстрыми легкими поцелуями.

Сильный ветер развевал полы военного кителя; майор вспоминал, как стоял над другими массовыми захоронениями, как составлял письма родным погибших. Когда небо стало однотонно-бесцветным, а тень от горы заставила все вокруг потемнеть, ему показалось, что в озеро медленно падает апельсиновая роща, там же, одна за другой, исчезали слетавшие сверху розы. Картина была достаточно четкой, и майор решил рассказать обо всем на собрании, которое наметил на будущий вечер. Видение странным образом соответствовало сообщению пожилой медсестры. Он пренебрег ее свидетельством, так как старушка уже почти впала в маразм. Лайонхарт от всей души сочувствовал находящейся под ее опекой тихой, грустной, очаровательной девушке. Но возможно, медсестра действительно видела огромную розу на закате. Еще одна странность — история с горным цветком, паучником. Отец Марек начал речь, обращаясь к выстроившимся в длинную цепь озябшим, почти оцепеневшим от усталости родным умерших. Мысли майора обратились к племяннику, молодому привлекательному лейтенанту, который должен прибыть сюда завтра первым поездом. Они хорошо покатаются на лыжах вместе. Здесь наверху его любимый склон, замечательное место.

Вселенная, размышлял Болотников-Лесков, — революционная ячейка из одного члена: идеальное число с точки зрения конспирации. Самая безжалостная пытка заставит Бога, если он существует, лишь скрипеть зубами, но ни единого слова не слетит с его уст, ибо он ничего не знает и никого не сможет предать.

Не вслушиваясь в бормотание попа, он со странным безразличием взглянул вниз, на гроб, крышка которого навеки скроет наивную девушку, разделявшую его веру; она была так горячо предана делу, что даже в постели говорила с ним о грядущем тысячелетии.

У кошек, думал Энрико Мори, скрипач, нет доброхотов, читающих над их прахом утешительные сказки. Кошки знают, что никакого воскрешения из мертвых нет, разве что посредством музыки. Он погладил черного кота, который прошел с ними весь путь от отеля, и сейчас мурлыкал, уютно устроившись на руках больной раком проститутки. Мори знал о ее профессии, потому что, еще в бытность студентом в Турине, однажды воспользовался услугами дамы. Они узнали друг друга в первый же вечер, женщина покраснела и отвернулась.

Отец Марек говорил о плащанице Иисуса, отмеченной Его кровью. Отпечатавшееся на ней чудотворное лицо вещало каждому: верь в меня, для тебя я вынес мрак могилы и смертный холод. Мори отметил, что пастор, стоящий рядом, чувствовал себя весьма неуютно. Ну конечно, подумал скрипач, ему претят толки об образах и изображениях Господа.

Службу продолжил протестант. Мори склонил голову, взглянул направо, где покоился крошечный гробик. Рыдающие родители бросали вниз цветы. Он говорил с девочкой всего один раз, она попросила разрешения поиграть на скрипке. Но за эти несколько минут они успели подружиться, и итальянца потрясло известие, что она сгорела заживо.

К его удивлению, кот неожиданно вырвался из рук проститутки и бросился вниз по дороге, словно за ним гнались семь дьяволов. Вскоре маленький комочек, спешащий вернуться в отель, скрылся из виду. Зов ночи, решил Мори, ибо колокола церкви, стоящей позади отеля высоко в горах, начали звонить, призывая к вечерней молитве; гулкие звуки разносились по воде, одинокий рыбак в середине озера начал стаскивать шапку. Мать девочки, стоящая справа от скрипача, рухнула на землю и, словно по незримому сигналу, женщины, одна за другой, стали в беспамятстве падать. Во всем виноват погребальный обряд, объединивший разные конфессии, подумал Мори: слишком долго длится, слишком тяжелая нагрузка на людей.

По ушам ударил страшный раскат грома, и Лайонхарт, подняв голову, осознал, что пришел конец. В свое время ему приходилось слышать более громкие звуки и благополучно выбираться из переделок, но на сей раз спасения не было. Вершина горы рассыпалась, огромные глыбы скалы неслись вниз по склону. Люди запели церковный гимн, и слова поддержки, казалось, удерживали камни в воздухе. Земля под ногами разверзлась.

Молодая женщина видела, как в гигантский ров падают безутешные родные погибших, словно их, одного за другим, подкосило невыносимое чувство утраты. Какое-то время они слабо подергивались, а потом земля и камни обрушились, похоронив их под собой. Тем вечером тьма опустилась неожиданно быстро; трое любовников лежали, вслушиваясь в тишину, вновь царившую вокруг после оглушительного раската грома. Там, под сенью горы, было холодно, но вокруг отеля воздух хранил тепло, и они оставили окно открытым. Воды озера одним могучим глотком всосали в себя солнечный свет, и ночью луна не взошла, чтобы заменить дневное светило. Все трое чувствовали ужасную жажду, юноша вызвал горничную. Миниатюрная японка оторопела, увидев три головы, покоящиеся рядом на подушке, ее смущение показалось им забавным. Девушка принесла бутылку вина и бокалы. Крепкий напиток вернул им силы.

Для каждого из них это был первый опыт такого рода, и они упоенно делились впечатлениями. Мадам Коттин с радостью видела, как молодые люди целовались и шутливо покусывали друг друга, выказывая непритворную страсть…

То, что произошло, не только не повредило, но даже укрепило их любовь; по крайней мере, так думала молодая женщина. Щедрость всегда вознаграждается; проявленная доброта к одинокой, потерявшей близкого человека женщине сделала их связь еще прочнее. Поэтому она чувствовала себя счастливой. А ее любовник ощущал то же, потому что лежал между ними: сочный кусок мяса, зажатый между ломтями свежего хлеба. Он отпил из бокала, зажег сигарету для мадам Коттин и отдал ей, вытащил еще одну для себя, затянулся, выпустил дым и удовлетворенно вздохнул. Потом повернулся и обменялся с любовницей страстным поцелуем.

Corsetiere завидовала их свежей юной плоти; ведь ей уже тридцать девять, и лучшие годы безвозвратно прошли. Звон колоколов, такой отчетливый, что, казалось, он исходит из комнаты наверху, усилил мрачное настроение. Скорее всего, в ее годы можно надеяться лишь на короткие приключения вроде сегодняшнего случая; в остальное время ее ждет одиночество. Она протянула руку за бутылкой, но бокал наполнился лишь наполовину. «Уже все?» — извиняющимся тоном спросила она.

«Все, что мы знаем», — откликнулась молодая женщина задумчиво. — «Все, в чем уверены. Полностью уверены».

Поскольку вино закончилось, юноша стал ласкать пухлые, немного дряблые груди мадам Коттин. Раздвинув ей бедра, он вновь лег на нее. Молодая женщина предложила подруге сосок, потому что выпитое вино превратилось в молоко, и грудь снова раздулась и болела. Мадам Коттин с благодарностью взяла его в рот. Одновременно он стал сосать corsetiere, так что они образовали почти идеальный круг наслаждения. Юноша был очень возбужден, его член вздымался как никогда раньше; он с такой силой и так глубоко вогнал его, что она закричала, конвульсивно сжала зубы и укусила молодую женщину; брызнула кровь, смешанная с молоком. Прошло немало времени, прежде чем мадам Коттин оделась и ушла в свою комнату. В отеле царила тишина и темнота.

Дремлющего портье разбудил звонок. Открыв дверь, он увидел Болотникова-Лескова и Вогеля; грязные, растрепанные и измученные, они ввалились внутрь. Каждый заказал в номер чашку кофе, большую порцию коньяка и бутерброды, а наутро — обычный набор газет. Болотников-Лесков сухо пожелал адвокату спокойной ночи и стал подниматься к себе. Этот субъект даже не был ему симпатичен, однако их объединял общий подход к жизни. Кроме всего прочего, Вогель, как и он сам, умел выплывать при любых обстоятельствах, а такие люди стоили тысячи добродетельных неудачников.


На следующий день, ближе к вечеру, юноше стало скучно. Он предложил выбраться из постели и предпринять небольшую экспедицию — осмотреть гору, нависшую над отелем. Она устала и предпочла бы прогулку у озера, возможно, в компании мадам Коттин. Но он хотел, чтобы они вдвоем забрались наверх.

Юноша позвонил, чтобы принесли чай и открыли окно. Когда глаза перестал слепить солнечный свет, она заметила что горничная-японка плачет. Молодая женщина спросила, в чем дело, и девушка рассказала о чудовищном оползне, засыпавшем тех, кто участвовал в похоронах. Она очень расстроилась, потому что искренне привязалась к английскому майору, погибшему вместе со всеми. К ее изумлению, выяснилось, что он побывал у нее на родине, и даже немного знал японский. Пока не приехал племянник, майор чувствовал себя одиноко и попросил девушку составить ему компанию во время прогулок по вечерам, когда у нее заканчивается дежурство. Его очень интересовало то, что она изучает; в общем, Лайонхарт стал для нее добрым и внимательным другом. Бедняжке будет очень недоставать его.

Ободренная их участием, горничная попросила разрешения ненадолго отлучиться. Через несколько минут девушка вернулась, прижимая к сердцу тонкую книжку, которую, по ее словам, майор вручил ей еще вчера. Молодая женщина взяла маленький томик, взглянула на неброскую обложку: «Таволга. Поэмы. Гарольд Лайонхарт». Она быстро просмотрела двадцать, или около того, небольших сочинений и вернула книжку, сочувственно кивнув: «Память о нем». Глаза горничной увлажнились, она открыла титульный лист и протянула томик женщине. На нем каллиграфическим почерком были выведены несколько строк и подпись: «С любовью, от майора Гарольда Лайонхарта». Девушка объяснила, что однажды во время прогулки разговор зашел о коротких стихотворениях, которые велел ей составить во время каникул преподаватель. Вчера утром, когда подавала майору чай, он подарил ей книгу, а на титульном листе красовался перевод ее стихов. Она так растрогалась тогда, что заплакала. Женщина вгляделась:

«В минуту заката

даже косточка сливы окрасит

зеленое озеро алым.

Слива, сроднившись с быком,

испытает в избытке

великое горе, великую радость.

Как сливу надкусишь

чтоб косточку вынуть, так страсть

сближает на час.

Вот слива созрела

и лебедь слетает. Вот рядом любимый

и сердце поет».

Каменистая и крутая тропинка за отелем, ведущая к вершине, вилась между лиственниц и сосен. Сначала они шагали рядом, обняв друг друга. Но дорога шла в гору, сужалась все больше и больше; наконец, он пропустил подругу вперед. Ее платье совершенно не подходило для того, чтобы карабкаться по камням, но другой одежды не было. Стояла сухая жара, пропитанная потом ткань прилипала к бедрам и ягодицам, и он, не в силах устоять перед искушением, то и дело просовывал пальцы между скользких бедер. Наконец они добрались до прохладного покрытого зеленью уступа в горе, где среди пышных тисов угнездился шпиль церкви. Остановившись перевести дыхание, он обнял ее за талию, повернул к себе, чтобы целовать губы, шею. Потом заставил опуститься на траву.

«Вдруг кто-нибудь придет», — шепнула она, а тем временем юноша задрал платье до пояса. «Неважно», — отозвался он. — «Я хочу тебя. Пожалуйста. Пожалуйста».

Рядом щипал невысокую траву ослик. Шагая кругами, он медленно наматывал веревку на колышек изгороди, к которому был привязан, уменьшая и без того небольшое свое пастбище. Ослик принадлежал монахиням. Они жили и совершали обряды в монастыре рядом с церковью. Незаметно для любовников, к роднику подошла древняя сгорбленная монахиня с корзиной, полной грязного белья. Им показалось, что с горы катятся глыбы камня; на самом деле это старая монашенка била по груде мокрой ткани большой палкой.

Смущенная, женщина выскользнула из объятий любовника и опустила платье. Монахиня на минуту прервала работу, повернулась к ним, растянув губы в беззубой улыбке: «Не надо беспокоиться. Понимаете, родник снимает любые грехи. Когда захотите уйти, выпейте воды. Но не спешите. Простите, что помешала. Я быстро закончу». Она объяснила, что сестрам требуются чистые одеяния для заупокойной службы по отцу Мареку и другим католикам, погибшим во время оползня, и набожно перекрестилась.

Они снова приникли друг к другу, лишь на мгновение разорвав объятия, чтобы улыбкой выразить благодарность старушке: закончив работу, она пожелала молодым доброго дня и удачи и, прихрамывая, медленно ушла, волоча тяжелую корзину с мокрой одеждой. Потом любовники, подставив ладони, отпили по глотку из родника. Освежающе-чистая вода была ледяной. Стряхивая травинки с помятой одежды, они взглянули на распростертое внизу озеро и поразились, в какой глубокий темно-красный цвет, словно сочнейшая слива, оно окрасилось.

Дорога к вершине терялась среди нагромождения валунов и обманчиво-неглубоких снежных островков, продвигаться вперед следовало осторожно. Иногда приходилось ползти на четвереньках, а быстро сгущавшийся сумрак еще больше затруднял путь. «Я порвала платье», — отметила она; юноша сказал, что на следующий день надо справиться на станции, возможно найдется ее потерянный багаж. Если же нет, можно узнать у горничной, где здесь ближайший магазин, чтобы купить одежду. «И зубную щетку», — прибавила она. — «Для меня главное иметь зубную щетку».

Влюбленные хотели разыскать маленькую обсерваторию; когда-то ее построили здесь, но потом забросили. Как только они нашли ее, солнце скрылось за снежной вершиной, и мгновенно настала ночь. Было ужасно холодно, молодая женщина пожалела, что не захватила пальто. Они вошли в черный провал. Тут оказалось совершенно пусто, лишь наверху зияла прорезь для телескопа, который так никогда и не поставили.

Он очень неудачно выбрал время для небольшой экспедиции, рассчитывая достичь вершины намного раньше. Начинать спуск ночью было совершенно немыслимо. «Я не дам тебе замерзнуть», — сказал он; любовники легли на ледяную землю, юноша сжал ее в объятиях. Сквозь отверстие в скале на них падали снежинки.

«Пожалуйста, осторожней, я не должна забеременеть», — шепнула она. В темноте сверкали белки ее глаз, они казались белее, чем снежинки. Именно так все и может случится, решила она, каким бы странным это ни казалось. Не в удобной постели, когда по небу плывут розы и апельсиновые деревья, а ледяной ночью в пещере, где звезды, обратившись в снежинки, падают сквозь маленькое отверстие в камне. Щеку обожгло ледяное прикосновение. Снежинки — семя Господа, подумала она. Ярость совокупления согрела молодую женщину. До нее доносилось журчание ручьев с вершин, окружающих озеро и белый отель. И все они слились в торжественном гимне, потому что ночь и снег позволили горам встретиться и они пели, как пели, никем не услышанные, киты на рассвете, когда их заметили секретарша и сестра Вогеля.

Юную женщину согревал и обильный снег, наполовину засыпавший их ледяную хижину. За ночь небеса низверглись на землю, все созвездия, все звезды до единой. До нее донесся едва слышный вздох, — первый звук, который издала вселенная при рождении.

Когда настало утро, их покрывал иней и мучил голод; однако пришлось довольствоваться питьем. Чтобы добыть воду, они собирали целые галактики белоснежных звезд, и пили, когда те таяли. Пробившись сквозь сугробы, почти завалившие за ночь вход, они ахнули. Внизу землю полностью накрыл снег. Даже озеро сковал лед. Лишь кое-где проглядывал темно-зеленый покров пихт и сосен. Отель растворился в воцарившейся белизне. В том месте, где он, по их расчетам, должен был стоять, виднелись лишь глубокие сугробы.

«Надо найти способ возвратиться», — произнес он полным безнадежности голосом.

«Ты сам знаешь, что это невозможно», — отозвалась женщина. — «Нельзя вернуться в прошлое, да и зачем? Помнишь, что сказала монахиня: греха нет».

Юноша не ответил, лишь коснулся аккуратно подстриженных усиков, словно убеждаясь в том, что еще существует, и, с трудом пробиваясь сквозь снег, пошел вперед. Когда облака разошлись и выглянуло солнце, они приободрились. Трудный путь расшевелил их; кожу пощипывало, тело пронизывали энергия и теплота. Лед на озере треснул, льдины постепенно растворялись в голубой воде. Слышалось пение птиц. Шипя, снег сползал со шпиля церкви, и следя за этим ориентиром, они без особого труда отыскали путь. Между обсерваторией и церковью располагалась площадка для отдыха с деревянной скамейкой и телескопом, чтобы наблюдать за альпинистами, облюбовавшими отвесную скалу напротив.

Они сели и, празднуя возвращение, обменялись поцелуями. День был ясным; растаявший снег тысячами ручейков стекал в озеро, на небе уже не виднелось ни единого облака. Но белый отель оставался незаметным.

Юноша поднялся и подошел к телескопу. Направил его туда, где должен находиться отель, и когда груда снега упала на балкон, увидел окно их комнаты. Четко различались слова, — строки из стихотворения Гейне, — которые она, перед тем, как уйти, вывела на стекле пальцем и своим дыханием. Он позвал возлюбленную. За окном можно было разглядеть мужские щетки для волос, поднос с чашками, неубранную постель, и она облегченно улыбнулась. Следовало объяснить горничной, откуда взялись на простыне кровавые пятна. С другой стороны, девушка наверняка уже привыкла к измятому, отмеченному подобными знаками белью — своеобразному дневнику любовной жизни постояльцев.

Она предоставила телескоп в распоряжение юноши, а тот стал поворачивать его наугад. Увидел, как ветер колышет эдельвейс на далекой горе, примерно за десять миль от них, потом нацелил трубу чуть выше озера, туда, где разлилась голубая дымка. По глазам ударил ослепительный блеск, и он отпрянул. Чуть позже снова осторожно наклонился к стеклу, вгляделся. Солнце отражалось от металлической пряжки, скрепляющей белую подтяжку корсета. В том месте резинка немного протерлась, деталь показалась ему знакомой. Вспомнив, кто носил такое белье, юноша охнул.

«Да ведь это мадам Коттин!»

Его любовница снова подошла к телескопу. На ослепительно голубом фоне выделялась бледная пухлая плоть бедра, а на ней небольшой, еще не рассосавшийся кровоподтек. Она подняла трубу повыше, и увидела искаженное страхом розовое лицо.

«Да, это Дениз», — произнесла она. Он посмотрел и улыбнулся. Рядом с их подругой по воздуху летели другие люди, но невооруженным глазом можно было разглядеть лишь вагон фуникулера, медленно ползущий по своему маршруту между двух горных пиков. Перед глазами стоял синеватый след, оставленный им на мясистой ляжке толстушки; юноша внезапно опрокинул свою любовницу на короткую мокрую траву. Неожиданный порыв страсти едва не лишил ее дыхания; она попыталась закричать, но горный воздух оказался слишком разреженным.

Когда один из кабелей, удерживавших вагон, лопнул, а они, крича, выпали из открытого верха фуникулера и полетели вниз, сын пекаря не потерял голову от страха. Он прижал к себе черного кота. Мальчик просто погладил его, остановившись на крыльце отеля, и кот последовал за ним до самого вагона, а потом запрыгнул внутрь. Теперь упругий пушистый комок возмущенно мяукал и царапался, но мальчик не выпускал его из рук.

Юноша не сосал грудь, а быстро бил языком по отвердевшему соску, словно ребенок, пускающий круги по воде плоским камнем. Из-за того, что ветер раздул задравшиеся до пояса юбки, женщины падали гораздо медленней мужчин. Мадам Коттин, полуживая от страха, увидела красивого молоденького датчанина, он летел совсем рядом, несколькими футами ниже. Как и она, юноша падал почти вертикально, и у corsetiere внезапно возникла странная иллюзия, что она сейчас не мчится вниз навстречу смерти, а зависла в воздухе, поднятая его сильными руками. Однажды, — незабываемое впечатление! — она увидела, как танцует Павлова; и теперь, став юной и стройной, превратилась в великую русскую балерину. Мальчики и мужчины первыми рухнули на землю и в воду. Мадам Коттин увидела, как врезался в сосну, ногами вперед, сын пекаря. Он умудрился повернуться на спину (позвоночник мгновенно сломался), чтобы спасти животное, которое сжимал в руках. Черный кот вырвался и, впившись когтями в кору дерева, стал спускаться.

Потом упали женщины и девочки, и, наконец, как завершающий аккорд трагедии, которая, казалось, длилась целую вечность, на озеро и сосны просыпался сверкающий град разноцветных лыж.

Добравшись до родника, они снова отдохнули, — ослик по-прежнему щипал траву, — еще раз, подставив ладони, выпили очищающей воды. Потом заглянули в церковь, в которой всюду стояли цветы для поминальной службы, зашли на обнесенное стеной кладбище, где местные жители хоронили своих близких. Земля и высокие тисы хранили прохладу. На каждой каменной плите красовалась фотография усопшего с непременной улыбкой на устах, рядом стояли стеклянные кувшины с пучками бессмертника. Возле одной из могил старушка в черном наклонилась, чтобы взглянуть на изображение, и молодой женщине стало стыдно за свое порванное платье. «Я не люблю бессмертник», — произнесла она, решительно взяла спутника под руку и увлекла прочь.

Когда они подошли ближе к озеру, она разглядела плавающих в нем рыбок, миллионы золотых и серебристых плавников, снующих в прозрачной воде, осужденных на бесцельное бесконечное движение. Так ей сначала показалось. На самом деле, они не просто резвились, они добывали пищу, охотились; их круглые, бессмысленно выпяченные глаза с любопытством разглядывали странные серые туши, медленно погружавшиеся в озеро, чтобы стать законной добычей его обитателей. Суетливые рыбы напоминали головастиков в пруду, потом она подумала о фотографии спермы, увеличенной в тысячи раз, которую когда-то показывала ей гувернантка. Крохотные частички мельтешили без видимой причины, но каждая металась в осмысленном поиске.

Во время обеда она была мрачной и молчаливой, что озадачило юношу. Дело не в атмосфере, царящей в ресторане; как раз в тот день среди посетителей превалировало праздничное настроение. Появилась целая толпа новых постояльцев; естественно, они не стали горевать из-за несчастий, которые произошли накануне их приезда. Напротив, в первый день отдыха они пребывали в отличном расположении духа. Осталось лишь несколько старых знакомых: Вогель, старшие члены датского семейства (они молча обедали), Болотников-Лесков и грустная, бледная, трогательно худенькая девушка с престарелой медсестрой.

Обслуживающий персонал и цыгане старались, ради гостей, поддерживать веселое настроение, несмотря на то, что новая трагедия не обошла их. Музыкант, игравший на аккордеоне, уговорил маленькую японку, — она пользовалась всеобщей популярностью, — покататься на лыжах во время положенного ей двенадцатичасового отдыха. Когда официант рассказал молодой женщине о гибели горничной, она сильно расстроилась. Вспомнилось одно из коротких стихотворений девушки, переведенных английским майором. Она продекламировала его своему спутнику:

«Слива, сроднившись с быком,

испытает в избытке

великое горе, великую радость».

В отличие от юноши, посчитавшего эти строки забавными, она нашла в них нечто волнующее, горькое, даже возбуждающе-эротическое. Молодая женщина вообразила себя на месте сливы, исходившей щедрым соком, дрожащей на своем свадебном ложе в ожидании быка. Она считала минуты, предчувствуя ужас вторжения в доселе нетронутое лоно, страшась в муках потерять девственность. Женщина вздрогнула. Она так ясно представила всю картину, что покрылась потом.

Однако она понимала обманчивость своего состояния. На самом деле, причина депрессии совсем в другом. Когда они ели лимонный шербет, она наконец решила поделиться опасениями с юношей. Молодая женщина боялась, что в последнее время просто одержима сексом. Она призналась, что почти все время думает об этом. Даже неприличное ругательство, которое вырвалось у Лайонхарта, когда он снимал с дерева кота, заставило ее не только покраснеть, но втайне испытать наслаждение. И другие слова, которые ей даже знать стыдно. Она упивалась ими именно потому что они такие грязные. До сих пор она никогда никому не говорила о своем странном извращении.

Молодой человек покровительственно улыбнулся и взял ее за руки. Она нервно высвободила их и задумчиво провела пальцем по ободку кофейной чашки.

«Дело не в том, что мир вокруг состоит из секса. Это бы меня хоть немного оправдывало. Армии рыб, плодящие миллионы себе подобных, гроздья винограда, отягощающие лозу, пальмы, изнемогающие под тяжестью фиников, персики, мечтающие о быке, что придет к ним ночью».

Она подняла голову, желая увидеть его спокойные изумрудные глаза, найти в них поддержку, но он упер палец в щеку и обернулся на музыкантов, чтобы не встретиться с ней взглядом. Нежелание помочь рассердило ее, ведь именно юноша во многом был виноват в овладевших ее душой демонах. До встречи с ним она не выпускала их на волю.

«А если думаю не о сексе, то о смерти», — с горечью произнесла она. — «Иногда, о том и другом одновременно». Взяла ножик с подноса, на котором разложили ломтики сыра, стала играть с ним.

Она не сказала юноше, что заранее знала о гибели мадам Коттин, японской студентки, женщины с одной грудью, всех остальных; или о том, что видела его смерть, и свою тоже.

Молодая женщина немного повеселела, когда он купил ей ликер в баре, а потом увлек свою подругу на уютный балкон, чтобы встретить последние теплые лучи заходящего солнца. Новоприбывшие стремились поговорить с непосредственными свидетелями трагедии в горах. Они старались изобразить приличествующие случаю ужас и скорбь, но за этим фасадом проглядывало совсем другое: досада из-за пропущенной сногсшибательной драмы и безмерная радость, потому что катастрофа произошла накануне их приезда, а не позже.

Вогель, окруженный группой прибывших туристов, стоял, вернее, с трудом держался на ногах, за спиной Болотникова-Лескова. Он был совсем пьян, и очень громко говорил, что дело могло обернуться гораздо хуже, но к счастью, среди жертв оказалось много жидов. Он имел в виду мадам Коттин и юных членов датского семейства.

Учитывая присутствие датчан и молодой женщины-инвалида, это было невероятно оскорбительное замечание. Все замолчали. Русский приятель адвоката, весьма сконфуженный, увел Вогеля. Вернувшись, он извинился за него перед евреями, которые могли услышать эти слова. Подобное поведение непростительно, заявил он, но следует принять во внимание, что Вогель пострадал от обрушившихся на белый отель несчастий больше остальных: при наводнении погиб его родственник, во время пожара — лучший друг, а обвал погубил сестру. Кроме того, оба они вчера оказались на волосок от смерти, поскольку отправились к фуникулеру впереди основной группы отдыхающих, но в последний момент, из-за неустойчивой погоды, передумали кататься на лыжах. Еще немного, и они сорвались бы и разбились.

Принимая во внимание вышесказанное, можно простить Вогелю его пьяный вздор. Хотя приходится признать, что и в трезвом состоянии он не самый приятный человек.

Один из новых постояльцев, бельгийский доктор, спросил, случайно лопнула стренга троса, или ее повредили умышленно? Не акт ли это политического террора? Болотников-Лесков заявил, что такое следует признать возможным. Если все произошло именно так, лично он очень сожалеет о случившемся, однако уверен, что подобные акции отчаяния будут иметь место, пока в мире существуют несправедливость и угнетение.

Новых гостей отеля начали раздражать толки о насилии и терроризме, и стоящие на балконе перешли к более приятным темам. Говорили о погоде: ожидается завтра мягкий снег, будет ли вода в озере спокойной.

Любовники отправились к себе и легли в постель; ничто зловещее сюда не проникало, лишь тихое, но назойливое дребезжание телефона доносилось откуда-то из темных глубин здания. Едва ли не каждый звонивший хотел забронировать номер: отель пользовался бешеной популярностью, и в любое время года не хватало комнат, чтобы вместить всех желающих. Если смотреть на трагедии с этой стороны, эпидемия катастроф оказалась едва ли не даром божьим; но даже такое массовое «выселение» не решило проблему, и многим приходилось отказывать. Персонал творил настоящие чудеса, чтобы принять как можно больше гостей. В тот самый день, когда погибла мадам Коттин, любовники слышали, как в ее комнату вносили раскладную кровать, чтобы разместить там юную чету с ребенком.

В конце концов, место нашлось еще для одной пары, причем молодая жена оказалась на последнем месяце беременности. Селить новобрачных было некуда, но девушка рыдала и выказывала такое отчаяние, что пришлось приспособить для них одно из подсобных помещений. Ночью любовников разбудили женские крики; потом они услышали, как по коридору зашелестели торопливые шаги неутомимого персонала отеля. Горничные несли горячую воду, полотенца и другие необходимые при родах вещи. Ночь опять выдалась очень холодной, шел снег, бедная девушка могла благодарить Бога, что ей нашли приют. Конечно, очень глупо приезжать, не заказав номер заранее, если она вот-вот собиралась родить.

Перегруженный работой персонал демонстрировал необыкновенную выдержку. Они проявили себя просто великолепно, — характеристика, на разные лады повторявшаяся снова и снова в книге отзывов: «Замечательная еда, ни в чем не встречали отказа. На следующий год ждите нас снова»… «Все самого лучшего качества. За нами ухаживали, словно мы королевских кровей»… «Спасибо за радушный прием. Первоклассное обслуживание и апартаменты. Обязательно вернемся»… «Высокий уровень»… «Лучший из лучших. Упивалась каждой минутой отдыха»… Все служащие, от чистильщика обуви до управляющего, в свое свободное время с энтузиазмом помогали восстанавливать разрушенное пожаром крыло здания. Даже старший повар, вечно улыбающийся, дородный старший повар, внес свой вклад, что вылилось в небольшой конфуз. Однажды днем кто-то стал царапать по стеклу, и, повернувшись, любовники увидели в окне радостно улыбающегося повара с малярной кистью в руке. Их прервали, когда женщина, стоя на коленях, приникла головой к подушке, а юноша брал ее сзади. Пунцовая от стыда, она попыталась сделать вид, будто молится. Но было поздно, к тому же повар так обезоруживающе-весело подмигнул им, что любовники решили предложить ему присоединиться. Да, он наверняка отличался не только умением готовить отличные бифштексы, ибо зажмурившись и зарывшись лицом в подушку, она не могла угадать, кто из них двоих удовлетворяет ее: оба казались одинаково прекрасными, нежными, оба полны доброго сока. Молодая женщина была счастлива, что часть ее тела принадлежит другому. Себялюбие и индивидуализм противоречили духу белого отеля.

Иногда ей становилось неуютно, будто ее изолировали от внешнего мира, но стоило предложить сходить куда-нибудь, как он заключал ее в объятия и начинал твердить, что осталось слишком мало времени. Там, снаружи, было так грустно больше не видеть ставших привычными лиц. Пекаря, удившего рыбу в самом центре озера. Священника, поглощенного чтением, сидящего в своем любимом кресле на берегу. Мадам Коттин, заразительно смеявшуюся вместе с розовощеким молоденьким официантом. И все же лебеди как прежде парили меж двух заснеженных пиков; спускались к озеру, отрывались от воды и взлетали вверх. Их перья отличались такой белизной, что даже ослепительные вершины казались серыми в сравнении с ними.


III
«Случай фрау Анны Г.»

Осенью 1919 года знакомый врач попросил меня обследовать молодую даму, на протяжении четырех лет страдавшую от мучительной боли в области левой груди и таза, а также от хронического нарушения работы дыхательных путей. Он добавил, что, по его мнению, речь идет об истерии, несмотря на ряд признаков, свидетельствующих против такого предположения. Чтобы убедиться в отсутствии органического заболевания, он самым тщательным образом обследовал ее. Молодая женщина была замужем, но жила отдельно от супруга, в доме своей тети. Нашей пациентке прочили большое будущее на музыкальном поприще, однако болезнь прервала многообещающую карьеру.

Первая беседа с этой двадцатидевятилетней дамой не приблизила к пониманию природы ее недуга. Я не увидел никаких проявлений жизненной энергии, хотя, по моему глубокому убеждению, она бесспорно обладала таковой. Лицо, на котором выделялись прекрасные глаза, носило явные признаки тяжких физических страданий; и все же в определенные моменты характерное выражение исчезало, заставив меня вспомнить о жертвах психических травм, полученных на фронте, обследование которых составляло в то время мою печальную обязанность. Что касается речи, иногда я с трудом разбирал, что она говорит, из-за судорожного хрипящего дыхания. Вследствие испытываемой боли, она ходила, согнувшись в поясе. Даже по меркам того несчастливого года, когда большинство жителей Вены недоедало, она отличалась чрезвычайной худобой. Кроме прочих проблем, я предположил наличие у нее Anorexia nervosa. Дама сказала, что даже мысли о еде вызывают дурноту, она питается апельсинами и пьет воду.

После осмотра пациентки я понял, почему мой коллега так колебался, прежде чем прекратил поиски органических нарушений. Меня поразило, с какой четкостью она определяла свои болезненные ощущения. Считается, что так ведет себя человек, страдающий тем или иным заболеванием органического характера, хотя он может быть еще и невротиком. Для истериков характерна известная неопределенность при описании, во время обследования болезненных участков у них появляется выражение удовольствия, а не страдания. Фрау Анна, напротив, спокойно и точно указала, что испытывает боль слева в области яичников и в левой груди; она вздрогнула и отпрянула, когда я прикоснулся к этим участкам.

Она твердо верила, что больна физически, и была чрезвычайно разочарована, что я не сумел найти источник ее страданий и определить их причину. Мое собственное, с каждой минутой растущее убеждение, что, несмотря на несоответствие некоторых признаков, налицо случай истерии, укрепилось после признания, что у нее случаются нелепые и страшные зрительные галлюцинации. Она боялась говорить о «завихрениях в голове», потому что это, по ее мнению, означало признать себя сумасшедшей, которую нужно держать под замком. Я сумел убедить пациентку, что галлюцинации, точно так же, как болезненные ощущения и затрудненное дыхание, вовсе не служат признаками умственного расстройства; что, поскольку границы реальности сложно очертить, самый здоровый рассудок может стать жертвой проявлений истерии. Фрау Анна несколько упокоилась и рассказала мне, как протекала болезнь, а также немного о себе в целом.

Она дочь довольно богатых родителей, была вторым ребенком и единственной девочкой в семье. Отец принадлежал к русским евреям купеческого сословия, а мать вышла из знатного польского католического рода, укоренившегося на Украине. Сломав подобным союзом религиозные и национальные барьеры, родители фрау Анны следовали своим либеральным воззрениям, но заплатили высокую цену, лишившись поддержки семей. Единственным близким родственником, не отказавшимся от общения с супругами, была тетушка пациентки (с которой она сейчас жила), сестра-близнец ее матери. Тетя вышла замуж за уроженца Вены, учителя словесности, тоже католического вероисповедания; они познакомились на конференции в ее родном городе Киеве. С тех пор сестрам пришлось жить вдалеке друг от друга, но их привязанность оставалась неизменной.

Как следствие, тетя фрау Анны также постепенно отдалилась от родных, за исключением отца, который в старости стал жить у нее. Пациентка убеждена, что на ней самой этот разрыв родственных связей сказался негативным образом, ограничив связь с окружающим миром. Общение с детьми ее возраста тоже было недостаточным, чтобы компенсировать подобные потери. Мать пациентки в начале брака родила мальчика, а через пять лет Анну. Тетя, к ее великому сожалению, осталась бездетной.

Пациентка сохранила самые теплые воспоминания о матери. Красивая женщина, мягкая и добрая, она обладала творческими способностями (считалась талантливым акварелистом), отличалась веселым, несколько импульсивным характером. Если она впадала в дурное расположение духа, — чаще всего, из-за осеннего или зимнего ненастья, — то позже, когда приступы хандры проходили, уделяла еще большее внимание детям, потакала их желаниям. Они с мужем составили прекрасную пару. Отец тоже располагал к себе, он был очень энергичным человеком. Девочка обожала его, ребенка огорчало только, что папа постоянно занят. Чтобы упрочить свои позиции в деловых кругах ему, оставленному без какой-либо поддержки, приходилось очень много работать. После рождения Анны они переехали в Одессу, где отец стал владельцем компании по экспорту зерна. Пожалуй, единственным развлечением, которое он себе позволял, было плавание на яхте. Он приобрел прекрасное судно, которым заслуженно гордился.

Каждое лето в этот уютный портовый город к ним приезжала тетя пациентки со своим мужем. Девочка с нетерпением ожидала их; благодаря нашему венскому пристрастию к долгим летним отпускам, родственники проводили здесь несколько недель. Когда появлялись гости и устанавливалась благоприятная для плавания погода, отец отвлекался от дел. Он становился более доступным и общительным. Мать пациентки в такие дни буквально расцветала, одинаково радуясь хорошей погоде и приезду любимой сестры, которая, так сказать, привезла с собой солнце. Лишенная счастья материнства, тетя, естественно, испытывала особенно нежные чувства к своей маленькой племяннице. Эта женщина обладала спокойным нравом и преданностью. Талантливая пианистка, она неизменно предпочитала покой комнаты для музицирования превратностям поездки на яхте. Дядя Анны отличался большей коммуникабельностью. Он был веселым, живым и общительным человеком, классическим образцом «дядюшки». Пациентка отметила его любовь к шуткам. Так, отправляясь в плавание на яхте, он надевал белую фуражку морского офицера. Тетя и дядя занимали важное место в жизни юной Анны, они играли роль «второй семьи» после родителей и брата, к которому, впрочем, девушка никогда не испытывала особой привязанности.

Если бы я не знал о свойственной человеку тенденции идеализировать прошлое, то, очевидно, подумал бы, что раннее детство пациентки не содержало неприятных или просто скучных эпизодов, представляло из себя сплошное сооружение песчаных замков на пляже, или плавание на яхте отца под голубыми небесами мимо скалистых берегов Черного моря, и подобная идиллия длилась бесконечно. Правда, эти яркие приятные воспоминания прерываются на пятом в ее жизни лете; над Анной нависает тень события, которое знаменует неожиданное, и из-за этого еще более страшное изгнание из детского рая — смерть матери.

Чтобы рассеять скуку долгой зимы, мать ездила в Москву, где посещала картинные галереи, театр, ходила по магазинам. Утешением для дочери служило то, что, во-первых, она получала в свое полное распоряжение отца, а во-вторых, мать всегда появлялась, нагруженная различными подарками. В тот год, накануне Рождества, она не вернулась с вожделенными покупками; потом пришла телеграмма, где сообщалось, что гостиница, в которой она остановилась, сгорела вместе с постояльцами. Незрелое сознание ребенка восприняло новость по-своему: мама просто задержится еще на несколько дней. Однако когда ее раздевали перед сном, она была неприятно удивлена, увидев рыдающую няню. Фрау Анна вспоминает, как она потом лежала с открытыми глазами, не понимая, куда подевалась мама, и прислушивалась к бушевавшему в ту ночь за окном шторму. Две преследующие ее в зрелые годы галлюцинации, — морской шторм и горящий отель, — явно связаны с происшедшей в детстве трагедией.

Убитый горем отец теперь полностью, либо почти полностью, ушел в свою работу. Он в любом случае предпочитал общество подросшего сына, с которым можно было беседовать. Девочку оставили на попечение няни и гувернантки. Родственники больше не приезжали, так как, по несчастливому стечению обстоятельств, через несколько месяцев после гибели матери Анны, от сердечного приступа скончался ее дядя. Доходы преподавателя невелики, и молодой еще вдове пришлось продать дом, переехать в дешевую квартиру; где она едва зарабатывала на жизнь, обучая игре на пианино. Придавленная нуждой и обрушившимся несчастьем, женщина поддерживала связь с детьми сестры лишь с помощью писем и редких посылок. Ни она, ни отец нашей пациентки больше не вступали в брак.

Легко представить себе, какой несчастной и одинокой чувствовала себя девочка, так неожиданно лишившаяся матери, брошенная дядей и тетей (так ей казалось тогда) и страдавшая от бездушного отношения отца. К счастью, ее воспитанием занимались добросовестные и преданные люди, особенно гувернантка. Достигнув двенадцати или тринадцати лет, Анна, кроме родного украинского, владела еще тремя языками, познакомилась с лучшими образцами литературы и обнаружила серьезные способности к музыке. Она очень любила танцы и стала посещать курсы балета в lycee. Это предоставило девочке возможность познакомиться с другими детьми. По ее словам, она завела много подруг, и вообще легко сходилась со сверстниками. В целом мы вправе сделать вывод, что юная Анна пережила потерю матери легче, чем сумело бы множество, или даже большинство, детей ее возраста.

В пятнадцать лет случился неприятный инцидент, оставивший отпечаток в сознании девушки. В России происходили политические беспорядки; бунт моряков военного флота; насилие и уличные демонстрации. Пациентка, в сопровождении двух подруг, неосмотрительно зашла в район порта, чтобы понаблюдать за событиями. Одежда и внешность выдавали в них представителей состоятельного сословия, поэтому они подверглись угрозам и оскорблениям со стороны восставших. Физически девушки не пострадали, хотя очень перепугались. Однако Анну гораздо больше задело отношение к происшедшему отца. Вместо того чтобы утешить, он холодно осыпал ее упреками за легкомыслие. Возможно, он просто скрывал свой страх за нее, и на самом деле очень переживал из-за ужасной опасности, угрожавшей дочери. Но для юной девушки грубый тон отца стал окончательным доказательством его безразличия к судьбе своего отпрыска. В дальнейшем она отвечала холодностью на холодность, сдержанностью на его сдержанность. Вскоре после этого она стала задыхаться. Анна прошла курс лечения от астмы, но без ощутимых результатов. Через несколько месяцев приступы прекратились сами по себе.

Вскоре после того, как Анне исполнилось семнадцать лет, она покинула Одессу и направилась в Санкт-Петербург с единственным желанием — сдать экзамен в балетное училище. В столице у нее не было знакомых, и никаких средств, кроме небольшой суммы, оставленной матерью, на которую, по достижении совершеннолетия, она могла претендовать. Она успешно прошла экзамены, сняла комнату в бедном квартале города и жила очень скромно. У девушки завязались отношения с молодым человеком из того же дома, студентом А., принимавшим активное участие в тайном движении за политические реформы. А. познакомил нашу пациентку со своими товарищами.

Интерес Анны к политической борьбе целиком покоился на ее отношениях с А. Она отдалась своей первой любви со всей чистотой бескорыстного духовного порыва, которая свойственна этому возрасту; их связь представляла собой affaire de coeur, а не плотский союз. Но спустя некоторое время, А. отверг ее ради более важного дела — грядущей революции. Почти одновременно Анну «отвергла» и вторая ее любовь — балет, не потому, что не хватило прилежания и таланта, просто девочка превратилась в женщину, и немного располнела. Хотя она почти ничего не ела, все старания убрать лишний вес окончились безрезультатно. Пришлось признать, что сама природа не желает, чтобы она стала прима-балериной. К счастью, в это тяжелое время с ней подружилась одна из преподавательниц, молодая вдова. Она предложила Анне пожить у нее, пока девушка не решит, что делать дальше. Мадам Р. стала не только подругой, но и наставником пациентки. Они вместе ходили в театр и на концерты, а днем, когда мадам Р. занималась с ученицами, Анна читала книги из ее богатой библиотеки или совершала прогулки по городу. Это был спокойный и счастливый период в ее жизни, вернувший Анне душевный покой.

Приятный и удобный симбиоз прервался, когда мадам Р. неожиданно решила снова выйти замуж. Ее избранником стал отставной морской офицер, завязавший добрую дружбу с обеими женщинами. Анна не подозревала о том, что его связывают с мадам Р. более близкие отношения, несущие угрозу ее безмятежному существованию. Однако она искренне порадовалась счастью своей подруги. Мадам Р. и ее супруг упрашивали Анну остаться, но она не желала стать помехой в их жизни. Она не знала, куда идти и что делать; и тут, удивительно вовремя, неожиданно благосклонная судьба предоставила ей возможность найти в другой стране новое прибежище и новую профессию. Пришло письмо из Вены. Тетя писала, что ее отец, — то есть, дед Анны, — который с ней жил в последнее время, скончался, и она опять осталась одна. Тетя предлагала племяннице пожить вместе с ней, по крайней мере, несколько месяцев. Девушка, не колеблясь, приняла приглашение, и после трогательного прощания со своими друзьями, уехала в Вену.

Когда она снова увидела сестру умершей матери, девушку переполнили грусть и счастье одновременно. В первое мгновение ей показалось, что ее встречает мама, благополучно дожившая до средних лет.[1] Тетя, в свою очередь, бесспорно нашла множество знакомых черт, напомнивших сестру, в умной, тонкой и воспитанной двадцатилетней девушке. Они сразу привязались друг к другу, и Анне ни разу не пришлось жалеть о своем решении покинуть родину.

Как часто бывает, смена обстановки изменила саму Анну. В детстве ее воспитывали в духе католической веры, которой придерживалась семья матери, однако девочка воспринимала ее не слишком серьезно. В юности она совсем отошла от религии, но теперь, под влиянием тети, стала ревностной католичкой. Гораздо больший практический смысл имело то, что находясь рядом с человеком, посвятившим жизнь музыке, наша пациентка обнаружила желание и даже талант, обещавшие компенсировать неудачу с балетом. Под руководством близкой подруги тети, девушка научилась играть на виолончели; к своему удивлению, она поняла, что обладает немалыми музыкальными способностями. Прогресс оказался весьма быстрым, и ее наставница предрекала, что в течение несколько месяцев она может превратиться в настоящего виртуоза.

Через три года после приезда в Вену, она уже играла в составе известного оркестра и готовилась вступить в брак. Ее жених, молодой юрист из хорошей семьи, серьезно увлекавшийся музыкой, познакомился с Анной во время какого-то мероприятия в Консерватории.

Молодой человек был скромен, прекрасно воспитан, довольно застенчив (сочетание качеств, которое ей импонировало), и очень скоро они почувствовали взаимное влечение. Тетя полностью одобрила ее выбор, а Анна произвела хорошее впечатление на его родителей. Молодой человек сделал ей предложение, и после весьма недолгой борьбы между желанием обрести семейное счастье и продолжить карьеру профессионального музыканта, она дала согласие.

Новобрачные провели медовый месяц в Швейцарии, потом стали жить в уютном доме. Тетя, частый и желанный гость их семьи, испытывала радость при мысли, что вскоре внучатый племянник или племянница рассеет ее одиночество; она знала, как сильно Анна хочет ребенка.

Единственным облаком, нависшим над счастливым будущим, были участившиеся разговоры о грядущей войне. Когда она разразилась, мужа призвали в юридическую службу армии. Они с грустью простились, утешаясь тем, что он не попадет на фронт, и сможет часто приходить домой. Они писали друг другу каждый день. Жители города истосковались по еще сохранившимся признакам культуры, и наша пациентка с большим успехом продолжила свои занятия музыкой. Она набиралась опыта, ее мастерство росло, к ней пришел настоящий успех. Она постоянно общалась с тетей, у нее образовался широкий круг друзей. В целом, за вычетом такого серьезного источника переживаний, как разлука с супругом, она была постоянно занята и вполне удовлетворена жизнью.

Муж ожидал полагающейся ему первой увольнительной. Именно в это время у нее случился рецидив затрудненного дыхания, от которого пациентка страдала в Одессе. Одновременно появились сильнейшие боли внизу живота и в области левой груди, лишившие возможности нормально передвигаться. Она полностью потеряла аппетит, вынуждена была оставить занятия музыкой. Фрау Анна объявила мужу, что серьезно заболела и осознала, что никогда не сможет сделать его счастливым. Потом вернулась к тете и с тех пор живет у нее. Супруг, выпросив увольнительную по семейным обстоятельствам, приехал к ней и умолял передумать, но фрау Анна осталась непреклонной. Она понимала, что он никогда не простит ей боль, которую сейчас чувствует, но просила забыть ее. Он не оставлял попыток вернуть расположение жены; лишь несколько месяцев назад согласился дать развод. Последние четыре года фрау Анна жила в почти полной изоляции. Тетя водила ее к разным специалистам, но ни один из врачей не сумел найти причину заболевания или добиться какого-либо улучшения.


Вот история, которую поведала мне несчастная женщина. Ее рассказ не проливал свет на причины заболевания истерией. Действительно, здесь имелась богатая почва для развития невроза, например, смерть матери и равнодушие отца. Но если бы ранняя потеря одного из родителей и пренебрежение своими обязанностями другого служили достаточным поводом для возникновения истерии, мы имели бы многие и многие тысячи больных. Какой тайный фактор обусловил формирование невроза у нашей пациентки?

То, что содержалось в ее сознании, не было неким инородным телом, просто скрытым элементом. Она одновременно знала и не знала о нем. Можно считать, что ее рассудок по-своему пытался сказать нам, в чем дело; ибо подавленный мысленный образ создает свое подобие в виде соответствующего символа. По состоянию души истерик походит на ребенка, хранящего некий секрет: о нем никто не должен знать, но каждому нужно угадать, в чем он состоит. Поэтому он облегчает задачу, постоянно подбрасывая ключи к разгадке. Ребенок в Анне ясно говорил нам, что следует обратить самое пристальное внимание на больную грудь и область яичников, причем именно на левую сторону тела, поскольку подсознательное являет собой весьма точного, даже педантичного создателя символов.

Прошло уже много недель, но я добился весьма незначительного прогресса в попытке помочь ей. Частично в этом виноваты обстоятельства, в которых нам приходилось работать; сложно создать атмосферу доверия зимой в неотапливаемом помещении, когда врач и пациент облачены в шубы и перчатки, закутаны в шарфы.[2] Часто приходилось на несколько дней прерывать сеанс, поскольку испытываемая фрау Анной боль становилась такой сильной, что она не вставала с постели. Все же наблюдалось ослабление симптомов anorexia. Мне удалось убедить пациентку в необходимости нормально питаться, насколько это было возможно в голодающем городе.

Но по-настоящему серьезным препятствием, замедлявшим наш прогресс, являлось ее сильное сопротивление. Правда, она не отличалась крайним ханжеством, как многие из моих пациентов, но проявляла в своей скрытности такое упорство, что могла замолчать, как только во время беседы речь заходила о ее сексуальном поведении или ощущениях. Задав невинный вопрос, например, касающийся детской мастурбации (явление, носящее практически универсальный характер), мы наталкивались на тупое непонимание и отрицание. Имея в виду отношение к предмету, можно было подумать, что я разговариваю с непорочной Девой Марией. Как оказалось, я имел все основания сомневаться во многих из ее воспоминаний; подобное положение служило плохой основой для более глубокого исследования. Она уклонялась от обсуждения, ее слова не вызывали доверия; я начал злиться из-за того, что бесполезно трачу времени. Справедливости ради должен добавить, что вскоре научился отличать, когда она говорит правду, а когда проявляет неискренность. Если пациентка что-то скрывала, то теребила шейный крестик, словно просила у бога прощения. Следовательно, в глубине души она стремилась к истине, хотя бы из религиозного суеверия, что заставляло меня упорно пытаться ей помочь.[3] Приходилось различными уловками буквально вытягивать из нее правду, например, раздражая пациентку провокационными замечаниями. Примерно в половине случаев она поддавалась на хитрость, и излагала определенные эпизоды по-иному, либо вовсе отказывалась от того, что говорила, предлагая совершенно другой вариант случившегося.

Последнее произошло, в том числе, и с рассказом о связи с А., студентом, в которого она влюбилась, когда жила в Петербурге. Сначала она описала тривиальные вещи: сын богатых родителей из консервативных кругов, изучал философию, был на несколько лет старше ее, и т. д. Она постоянно характеризовала свои отношения с ним как «белые». Меня очень заинтересовало употребление этого слова, и я спросил, какие оно вызывает ассоциации. Фрау Анна ответила, что у нее возникает образ парусов яхты; логично предположить, что она вспомнила корабль отца. Однако в психоанализе никогда не следует делать скоропалительные выводы: наша пациентка заявила, что думала совсем о другом. Она имела в виду эпизод, когда, одним воскресным днем в Петербурге, она вместе с другими членами политической ячейки, включая, конечно, А., каталась по заливу на яхте. Стояла замечательная летняя погода, она чувствовала облегчение при мысли, что снова плывет по морю и получила возможность отдохнуть от «серьезных» политических обсуждений, от которых становилось уже не только скучно, но и страшно. Она никогда не любила А. так сильно, а он проявлял в тот день особую нежность и был предупредителен, как обычно. Они находились в одной каюте, но он ни разу не попытался воспользоваться обстоятельствами. Их отношения всегда оставались чистыми и белоснежными, как паруса, или белые ночи.[4]

Однако пациентка все время с горестным видом теребила крестик. Я резко заявил, что она говорит неправду, на самом деле они с А. имели интимные отношения. Фрау Анна призналась, что несколько раз действительно спала с ним незадолго до окончательного разрыва; он постоянно умолял ее, в конце-концов она, скорее уступив его просьбам, «пала». Последнее слово она произнесла по-английски, «fallen». Мы беседовали на немецком, но она нередко вставляла в свою речь иностранные выражения. Я вскоре понял, что стоит внимательно отслеживать употребление подобных слов, зачастую это имело особое значение.

Я решил, как говорят, «попытать удачи». «Хорошо, что вы наконец решили ничего не скрывать, — сказал я. — Тут нечего стыдиться. Почему бы заодно не признать, что вы ждали от него ребенка, но из-за падения с лестницы случился выкидыш?»

Бедная девушка с трудом справилась со своими чувствами, но потом вынуждена была сознаться, что я прав; однако она упала не с лестницы, а во время одной из репетиций. Она посвятила в это только мадам Р., никто ни о чем даже не подозревал, и пациентка недоумевала, как я раскрыл ее тайну. Она спросила, как я смог узнать.

Я ответил: «История о том, что вы располнели, и из-за этого перестали танцевать, выглядела совсем неубедительно. Думаю, вам в любое время трудно не сбросить, а набрать вес, хотя вы бы только выиграли, причем существенно. Вы явно таким способом пытались намекнуть, что на самом деле произошло, потому что хотели, чтобы я узнал. Очевидно, вы тогда слишком много занимались, принимая во внимание ваше состояние, и ужасно волновались из-за того, что начинаете полнеть; вы ломали голову, как выйти из подобной немыслимой ситуации».

Ее молчание красноречиво свидетельствовало о том, что я ударил по больному месту. Я был рад, что не стал доводить свои рассуждения до логического конца: продолжая интенсивные тренировки, она втайне надеялась именно на такой исход, а возможно, даже сознательно вызвала его. Пациентку серьезно расстроило то, что выплыл наружу совершенный в юности грех.

Тем не менее, с того момента она стала не такой замкнутой и более правдивой в ответах, словно избавившись от тяжкой необходимости прятаться под личиной неземного морального совершенства. Вскоре у нее даже обнаружился проблеск довольно едкого юмора. Описывая одну из навязчивых галлюцинаций, — она падает с большой высоты и разбивается насмерть, — она, с озорным блеском в глазах, вдруг добавила: «Но я при этом не рожаю!» [5]


Однажды она заявила, что видела любопытный сон. Обычно фрау Анна спала плохо и ей ничего не снилось: еще один аспект ее сопротивления. При таких обстоятельствах полноценное сновидение вызывало особый интерес, и я немало потрудился, чтобы извлечь из него некий смысл. Вот что оно из себя представляло в изложении пациентки:

«Я ехала на поезде, напротив сидел мужчина, который что-то читал. Он завязал разговор, и я решила, что он проявляет непозволительную фамильярность. Поезд остановился на станции в середине странной равнины, я решила выйти, чтобы избавиться от спутника. К моему удивлению, вместе со мной вышло очень много народа, ведь место казалось совершенно мертвым и просто крошечным. Но на табличках на перроне значилось „Будапешт“, и это все объяснило. Я прорвалась мимо контролера, не желая показывать билет, потому что вышла намного раньше своей остановки. Потом пересекла мост и оказалась у дверей дома под номером 29. Я попыталась открыть замок своим ключом, но, к моему удивлению, безуспешно; я пошла дальше, пока не увидела дом номер 34. Хотя ключ не поворачивался, дверь распахнулась. Я стояла внутри маленького отеля. В прихожей стоял мокрый зонтик с серебряной ручкой, и я подумала: „Моя мама живет здесь“. Я вошла в белую комнату. Через какое-то время ко мне вышел пожилой джентльмен, и сказал: „Дом выглядит пустым“. Я вынула из кармана пальто телеграмму и подала ему. Я очень жалела его, потому что знала ее содержание. Он произнес ужасным голосом: „Моя дочь мертва“. Он был охвачен горем и так потрясен, что я уже просто для него не существовала.»

Выслушав ее, я встревожился, поскольку сон ясно сказал мне, что увидевший его вполне способен избавиться от всех бед, покончив счеты с жизнью. Вообще говоря, сны, где путешествуют на поезде, означают смерть, а в нашем случае это тем более ясно, поскольку она вышла «намного раньше своей остановки», и к тому же «в середине странной равнины». Необходимость прорваться мимо стража-контролера является явной аллюзией преодоления запрета на самоубийство; мост служит еще одним символом прощания с жизнью. В этом отношении сновидение фрау Анны не оставляло никаких вопросов; и все же я был уверен, что оно содержит в себе моменты, в большей степени связанные с личностью пациентки. Поэтому я попросил ее разделить сон на отдельные части и подумать, какой случай из жизни соответствует каждой из них. Она уже имела возможность попрактиковаться, проанализировав собственные несложные сны; более того, поскольку пациентка обладала развитым интеллектом и получила хорошее образование, я пошел ей навстречу и разрешил просмотреть несколько старых историй болезни.

«Кое-что приходит на ум», — сказала она. — «но сон тут явно ни при чем, все произошло много лет назад, и никакого следа в моей жизни не оставило».

«Неважно», — произнес я. — «Рассказывайте!»

«Ну хорошо. Человек в купе напоминает некую личность, докучавшую своими приставаниями, когда я ехала из Одессы в Петербург, чтобы начать самостоятельную жизнь. С тех пор прошло, — погодите-ка… — да, двенадцать лет, и я совершенно забыла о нем. Он меня не очень испугал, потому что рядом находилось много людей. Но он нагнулся ко мне и без умолку говорил, не скрывая своих намерений; спрашивал, что я собираюсь делать, когда приеду в Петербург, предлагал помочь найти пристанище. В конце-концов, он мне надоел, пришлось перебраться в другое купе».

Возможно, недавно произошло что-либо, заставившее вновь пережить этот эпизод, спросил я ее. Чтобы помочь пациентке, я напомнил несколько деталей ее сна, таких как книга, которую читал попутчик.

«Да, действительно, я припоминаю, что тот молодой человек своими приставаниями мешал мне читать. Я взяла с собой томик Данте. Приходилось вдумываться в каждую фразу, потому что я не очень хорошо владею итальянским. Теперь, когда вы упомянули о книге, я поняла, что она, наверное, связана с братом».

Здесь я должен ненадолго прервать повествование, чтобы пояснить, что незадолго до нашей беседы фрау Анна пережила сильно расстроившее ее событие. Ее брат вместе с женой и двумя детьми, решил эмигрировать из охваченной революционной бурей России в Соединенные Штаты. По пути семья заехала в Вену, чтобы просто, так сказать, поприветствовать Анну и тетю и попрощаться с ними. Пациентка уже несколько лет не видела брата, и возможно больше с ним не встретится. Хотя они никогда не были близки, — скорее, именно из-за отсутствия родственных чувств, — встреча и последующее расставание усугубили мрачное настроение фрау Анны.

«Когда мы прощались на перроне, брат, чтобы скрыть неловкость, долго выбирал книгу, чтобы скоротать время в поезде. Помню, я подумала тогда, что „Новая жизнь“ Данте подошла бы ему лучше всего; но мой брат не интересуется литературной классикой. Он очень практичный человек. Он купил несколько триллеров. Вообще, абсурдная мысль: разве можно приобрести Данте в вокзальном киоске!»

Смысл сновидения стал проясняться. Я напомнил ей о номерах домов и предложил подумать, имеют ли они какое-то значение.

После напряженного размышления, она призналась, что не видит в них никакого смысла.

«Возможно, дело в том, что вам самой двадцать девять лет?» — спросил я. «А ваш брат, — насколько он старше вас? На пять лет?»

Фрау Анна, удивившись математической логике своего сна, согласилась.

«Сначала вы остановились у двери своего дома. Ключ должен был отпереть ее, но он не подошел. Вместо этого, вы смогли войти в дом номер 34, - так сказать, вместилище вашего брата. Вы здесь всего лишь гость, а значит воспринимаете его как отель». Я спросил, узнала ли она человека, который зашел в комнату. Напомнил его фразу: «Дом выглядит пустым».

Спустя некоторое время, она сумела вызвать в памяти подходящую ассоциацию. Ее брат довольно нетактично отметил, что отца очень опечалил его отъезд; он вместе с ним участвовал в работе компании, и после женитьбы продолжал жить рядом. Фрау Анна с горечью представила себе тогда, как одиноко будет чувствовать себя отец в опустевшем доме; причем, когда уезжала она, он обошелся несколькими формальными фразами, не выразив особого желания увидеть ее снова.

Здесь мои догадки переросли в уверенность. Отъезд брата, спешащего вместе с семьей en route к новой жизни, представлял собой резкий контраст с ее собственной дорогой, — тупиком, точнее, бесцельным странствием. Брата всегда поддерживало сознание того, что он любимец отца, и сейчас он знал, куда и зачем направляется. Совсем непохоже на девичье путешествие Анны в далекий город, — без всякого сомнения, последнюю отчаянную попытку привлечь к себе внимание, заставить отца осознать, что у него есть дочь. Но тот с готовностью предоставил своей невинной девочке возможность в одиночку преодолевать физические опасности и угрозы морального падения, предвестником которых служит назойливый молодой человек в поезде.

Я предположил, что в сновидении смешались две фантазии. Если отец получит телеграмму о ее смерти, тогда, наконец, пожалеет обо всем. Но рядом с этим желанием, не вытесняя, а, напротив, усиливая горькую мечту о таком исходе, присутствует стремление вообще не появляться на свет, не рождаться девочкой, Анной. Вот если бы можно было занять место брата! Она прерывает путешествие на поезде, — не такова ее судьба, — чтобы начать невозможное существование в качестве брата. Внутри маленького отеля, белая комната означает утробу матери, которая ждет лишь появления отца, чтобы зачать ребенка мужского пола. Мокрый зонтик в прихожей — символ пениса после извержения спермы. Отец дает новую жизнь, поскольку без сына его «дом выглядит пустым». Анна мертва — покончив жизнь самоубийством либо вообще не родившись в результате применения превентивных мер; неважно, каким образом, ему все равно. Горе и потрясение отца присутствуют лишь постольку, поскольку она желает увидеть исполнение своей мечты. Сон тоже «понимает» это: она для него «не существовала».

Молодую женщину поразил мрачный смысл сновидения. Она не стала серьезно возражать против такого толкования, за исключением одного места, связанного с трагедией, о которой у нее не хватило духу тогда сказать мне; я пока тоже воздержусь от изложения данного эпизода. В любом случае, на общий вывод это не повлияло, тут все было очевидно.

Во время обсуждения, когда я пытался добиться, чтобы она сообщила о причине повышенного внимания к ней молодого человека в поезде, пациентка вспомнила еще один фрагмент сна. Она не сочла его сколько-нибудь важным, однако я по опыту знал, что забытые, а потом всплывающие в памяти элементы обычно оказываются в числе наиболее существенных. Последнее оказалось верным и в нашем случае, однако истинное значение фрагмента выяснилось много позже в ходе анализа.

«Я сказала молодому человеку, что еду в Москву, чтобы повидать семейство Т-ких. Он ответил, что они не смогут меня принять подобающим образом, так что придется ночевать в летней беседке. Там будет очень жарко, добавил он, мне придется снять всю одежду».

Т-ские, пояснила она, — дальние родственники по материнской линии, обосновавшиеся в Москве. В юности мама и тетя проводили у них каникулы, после свадьбы они сохранили теплые отношения с матерью Анны. Пациентка ни разу с Т-скими не встречалась, но составила о них впечатление по рассказам тети, как о гостеприимной и добросердечной паре. На самом деле, тетя вспоминала о них днем раньше. Она с ностальгией говорила, как замечательно отдыхала в Москве, и как хорошо было бы привезти туда Анну; ее племяннице непременно пойдет на пользу такая перемена обстановки. Но их родственники уже состарились, они могли даже, — кто знает? — не выдержать тягот смутного времени и умереть.

Я решил, что фрагмент следует понимать как желание молодой женщины освободиться от мрачных оков ее нынешнего существования и вернуться в потерянный рай, где она жила с матерью; то есть, сбросить одежды в «летней беседке», или в доме, где летом царит благословенная жара. Она не возражала против такой интерпретации. Мои слова вызвали в памяти пациентки волнующую и трогательную сцену из давнего прошлого.

Их дом в Одессе утопал в густых зарослях полутропической растительности, раскинувшихся на многие акры и доходящих до самого берега моря. Там располагался крохотный частный пляж. Беседка стояла в середине рощицы в дальней части сада. Прежние владельцы оставили ее в полуразрушенном состоянии, поэтому ей редко пользовались. Однажды в необычайно жаркий полдень все искали спасения от жары в тени деревьев или в доме. Отец, очевидно, сидел у себя в конторе, а брат, насколько она помнит, на целый день ушел куда-то с друзьями. Анна, распаренная и изнемогающая от скуки, возилась на пляже рядом с матерью. Та стояла у мольберта, отвлекать ее было нельзя. Анну отругали за то, что она мешала своей болтовней, и девочка решила поискать дядю и тетю. Она стала бродить по парку и в конце-концов добралась до беседки. К ее радости, внутри она их обнаружила, но они занимались чем-то непонятным для маленькой Анны. Тетя обнажила плечи, хотя обычно прикрывала их, чтобы не обгореть на солнце, а дядя обнимал ее. Они были так поглощены своим занятием, что не заметили, как подошла девочка, и та тихонько ушла. Анна возвратилась на пляж, чтобы рассказать матери о странном поведении дяди и тети; однако мама оставила свое занятие и лежала на плоском камне. Кажется, она спала. Девочка хорошо знала, что в двух случаях она ни при каких обстоятельствах не смеет беспокоить мать: когда она рисует и спит. Итак, ей, разочарованной, пришлось вновь уйти. Анна пошла в дом, чтобы выпить лимонад.

Какую пользу могли мы извлечь из такого рассказа? Он не походил на детское воспоминание, практически все указывало на уровень восприятия взрослого человека; но это отнюдь не доказывало, что мы имеем дело с выдумкой. Я вообще не уверен, что мы когда либо сталкиваемся с настоящими впечатлениями детства; возможно, все, что у нас остается, является лишь памятью, относящейся к юным годам. Она представляет нам ранний период жизни не таким, каков он был в действительности, а с точки зрения зрелого «я», которое, обращаясь к детству, создает свою версию тех или иных событий. Молодую женщину позабавило воспоминание о первом столкновении с сексуальным миром взрослых. Одновременно, ее растрогала сцена страстной любви дяди и тети во время летнего отпуска в беспечной праздничной атмосфере Одессы ее детства, тем более, что теперь ее родственница избегала разговоров о прошлом, потому что они причиняли слишком сильную душевную боль.

Однако мне следовало спросить, не увидела ли она тогда больше, чем сказала? Если да, остальное для нее закрыто. На самом деле, представляется крайне маловероятным, что молодые супруги, вместо того, чтобы уединиться в комнате, стали подвергать себя риску оказаться в весьма неудобной ситуации. В любом случае, то, что эпизод из далекого прошлого всплыл во сне фрау Анны, очевидно, указывал на его важность. Не исключено, что он связан с ее истерией; ибо тот, кого Медуза обратила в камень, сначала, еще не зная, кто перед ним, посмотрел ей в лицо.

Следующие дни и недели работы не принесли серьезных результатов. Наверное, и пациент, и врач равно виноваты в такой ситуации. Если говорить о фрау Анне, то она полностью отгородилась от меня и зачастую использовала ухудшение самочувствия как предлог, дабы не явиться на очередное собеседование. Чтобы быть полностью честным, должен отметить: по моему убеждению, она действительно полагала, что испытывает невыносимые боли. Пациентка умоляла меня организовать операцию по удалению левой груди и яичников. Что же касается меня, то вынужден признаться, я сильно досадовал на отсутствие содействия с ее стороны, и, очевидно, заразился ее апатией. Фрау Анна однажды сравнила себя с бродячей собакой, которой когда-то бросила объедки, но та оказалась такой истощенной и слабой, что не могла доползти до пищи; она чувствовала себя примерно так же. Иногда я обнаруживал полную неспособность продолжать анализ и ограничивался лишь призывами не помышлять о самоубийстве. Я указывал на то, что в сущности это то же убийство, только замаскированное, и что оно не достигнет цели, поскольку наверняка никак не затронет намеченную жертву — ее отца. Фрау Анна говорила, что только немыслимая боль способна навести ее когда-либо на мысль о том, чтобы покончить счеты с жизнью. Во время наших бесед она рассуждала вполне разумно. Если бы не симптомы крайнего истощения, никто не подумал бы, что она страдает от истерии. Существовала некая непреодолимая преграда на нашем пути, и сознание этого увеличивало мое раздражение. Я подумывал использовать ее сопротивление и неискренность во время сеансов как предлог для прекращения лечения, но, откровенно говоря, у меня не хватало духу пойти на такое, поскольку, несмотря ни на что, пациентка соединяла в себе яркую индивидуальность, образованность, развитый интеллект и внутреннее стремление к правдивости.

Затем произошло печальное событие, которое могло бы стать идеальным поводом для того, чтобы прервать лечение: неожиданная смерть одной из моих дочерей.[6] Кто знает, не явилось ли мое угнетенное состояние за несколько недель перед этим своего рода подготовкой? Но не стоит рассуждать о вещах подобного рода; хотя тот, кто склонен к мистицизму, может задаться вопросом, что за скрытая травма психики Создателя преобразилась в симптомы боли, окружающей нас повсюду? Поскольку я не привержен иррационализму, мне остается лишь сетовать на злой рок, «Fatum & Ananke». Когда я вернулся к своей работе, то обнаружил среди бумаг письмо от фрау Анны. Кроме соболезнований по поводу моей утраты и сообщения о том, что они с тетей отправилась ненадолго отдохнуть в Бад Гастейн,[7] здесь имелось упоминание о сновидении, которое мы с ней разбирали несколько недель назад:

«Меня чрезвычайно беспокоил элемент предвидения в моем сне. Я не стала бы упоминать его, но уверена, что Вы также о нем не забыли.

Тогда я была наполовину убеждена в том, что человек, получивший телеграмму, это Вы (по крайней мере, частично), но, зная, как сильно Вы любите всех своих дочерей, побоялась напрасно волновать Вас. Я уже давно подозревала, что, наряду с другими злосчастьями, „страдаю“ так называемым ясновидением. Я заранее знала о гибели двух моих друзей во время войны. Я унаследовала свою способность по материнской линии, во мне явно говорит примесь румынской крови. Однако она отнюдь не приносит мне радости, — скорее наоборот. Надеюсь, я не расстроила Вас еще больше.»

Не хочу комментировать утверждение фрау Анны относительно ее «предвидения», упомяну лишь, что о печальной новости меня действительно известили телеграммой (впрочем, так делают почти всегда). Представляется вполне возможным, что болезненно-чуткий рассудок пациентки уловил на подсознательном уровне мою обеспокоенность за дочь, живущую далеко от родителей с маленькими детьми, когда вокруг часто вспыхивали различные эпидемии.


То, что произошло с фрау Анной по возвращении из Гастейна, явилось полнейшей неожиданностью и противоречило законам логики. Причем до такой степени, что, будь я не ученым, а беллетристом, наверняка поостерегся бы испытывать чувство меры читателей и не включил в свой рассказ описание следующего этапа терапии.

Опоздав на пять минут, она впорхнула в комнату с беспечным видом дамы, желающей быстро поприветствовать знакомого и поспешить на свидание с другом, чтобы вместе отправиться в театр или пройтись по магазинам. Она щебетала со мной звучным вибрирующим голосом, не осталось и следа от привычного задыхающегося полушепота. Пациентка набрала около двадцати фунтов веса, приобретя, или вернее, восстановив таким образом все физические атрибуты женственности. На щеках горел здоровый румянец, в глазах поблескивали веселые огоньки. Она носила элегантное, несколько кокетливое платье, умело наложенная косметика весьма оживила ее лицо. Короче говоря, перед нами предстал не болезненно худой, угнетенный и мрачный полу-инвалид женского пола, а привлекательная, слегка игривая юная леди, пышущая здоровьем, полная энергии и бодрости. И без ее слов было совершенно ясно, что все болезненные явления бесследно исчезли.

Я часто проводил отпуск в Гастейне, но не припоминаю ни единого случая, когда горячие источники оказывали столь волшебное действие. Я выразился в таком духе, ворчливо добавив, что возможно мне следует бросить свою практику и устроиться туда сторожем. Она буквально взорвалась хохотом, затем, вспомнив о моем несчастье, смолкла с виноватым видом, чувствуя неловкость из-за своего неуместного веселья. Я заверил пациентку, что мне очень приятно видеть ее в добром расположении духа. Вместе с тем, стало ясно, что истерия вовсе не сдала позиции, просто поменяла направление удара.[8] Если ранее она иссушала тело приступами жестокой боли, но не трогала рассудок больной, то теперь оставила в покое плоть, чтобы овладеть разумом. Безудержная болтовня пациентки вскоре заставила сделать вывод о дикой бессвязности суждений. Ее веселость напоминала юмор солдат в окопе, обменивающихся бесшабашными шутками в ожидании смерти, а попытки поддержать связный разговор перешли в тягучий монолог, словно она спала или находилась в гипнотическом трансе. Раньше она была несчастной и жалкой, но вела себя осмысленно; теперь стала радостной и довольной, но безумной. Речь ее заполняли порождения игры воображения и галлюцинаций; временами рассказ превращался в самый настоящий Sprechgesang, выспренный, полный лирико-драматических оборотов оперный речитатив. Следует пояснить, что, войдя войдя в состав оркестра одной из главных опер страны, она страстно увлеклась этим видом искусств.[9]

Казалось, пациентка не сознает, какое производит впечатление, и по-прежнему пребывает в радостной уверенности, что полностью выздоровела. Не добившись внятного рассказа о том, что случилось в Гастейне, я предложил ей попытаться изложить свои впечатления в письменном виде. Однажды фрау Анна уже охотно выполнила такую просьбу, поскольку увлекалась литературой и не упускала случая заняться беллетристикой, — например, страстно любила писать письма. Однако образец новых литературных опытов Анны, который она преподнесла мне на следующее утро, явился полнейшей неожиданностью. Она с неуверенным видом передала мне книжку в мягком переплете. Это оказалась партитура оперы Моцарта «Дон Жуан». Между нотами, словно некий «альтернативный» текст к музыке, были вписаны ее гастейнские «впечатления»; она даже попыталась имитировать ритмику настоящего либретто, так что ее неуклюжие вирши складывались в относительно связное подобие поэмы. Однако, если бы версию нашей пациентки попытались исполнить в опере, директор попал бы под суд по обвинению в оскорблении общественной морали, ибо то, что она написала, следует назвать порнографией и набором бессмыслиц. Здесь употреблялись выражения, которые можно услышать в трущобах, казармах и клубах для мужчин. Я не понимал, откуда фрау Анна узнала их, ведь насколько я понял, она не посещала такие места.

Просмотрев записи, я мало что извлек из них, разве что увидел реминисценции некоторых ее навязчивых галлюцинаций и яркий пример перенесения.[10] В ее фантазии место Дон Жуана занял один из моих сыновей, которого, разумеется, пациентка никогда в жизни не видела. Совершенно ясно, что таким образом она выразила желание занять место моей потерянной дочери, породнившись со мной. Когда я указал на это, фрау Анна смущенно сказала, что просто пошутила, «чтобы немного развеселить вас».

Посчитав непосильной задачей работу с целым потоком фантастических образов, я предложил пациентке составить дома, придерживаясь сдержанного и приличного стиля, собственное толкование текста. Она не без основания посчитала мою просьбу упреком, и мне пришлось заверить фрау Анну, что «либретто» представляет необычайный интерес. Через несколько дней, она пришла с детской тетрадкой, исписанной ее неровным почерком. Затаив дыхание (почти в буквальном смысле, ибо снова начала задыхаться, правда, симптомы проявились в легкой форме), она ожидала моей реакции. Просмотрев несколько страниц, я понял, что вместо того, чтобы проанализировать свое сочинение, как я просил, она решила создать расширенную версию первоначального варианта, еще больше разработав каждый эпизод, так что у нас не прибавилось ничего, кроме работы, ведь мне предстоял поистине геркулесовский труд изучить столь выдающийся по объему и неряшливому исполнению текст. Хотя она до некоторой степени смягчила грубую откровенность сексуальных сцен, перед нами предстал эрогенный поток, настоящее наводнение иррационального и чувственного; говоря образно, волны были уже не такими высокими, но они затопили несравнимо большую площадь. Мы имели дело с воспаленным воображением, сбросившим узы здравого смысла, подобно деньгам в те злосчастные месяцы — целого чемодана бумажек не хватало даже на буханку хлеба. Мы потратили час на бесцельную беседу, потом я заверил ее, что внимательно изучу текст, когда выдастся свободное время. Чем больше я читал, тем явственней сквозь вызывающе аляповатую личину проглядывал некий смысл. Многое здесь являлось чистейшим воплощением желаний, приторным, если не отвратительным примером подобного рода, но попадались места, исполненные не без таланта и подлинного чувства, — описания, заставляющие вспомнить о вечном, вкрапленные в эротическую фантазию. Невольно вспоминаются слова Поэта:

«Безумные, любовники, поэты —

Все из фантазий созданы одних». [11]

Я закончил чтение с уверенностью, что содержимое детской тетрадки содержит все ответы, если только мы в состоянии их извлечь.

Существует шутливая фраза: «Любовь — это тоска по родному месту»; всякий раз, когда человеку пригрезится какой-нибудь край или район, и он во сне говорит себе: «Мне все кажется знакомым. Я уже был здесь», мы вправе истолковать подобную местность как символ материнских детородных органов, либо ее тела в целом. Те, кому я давал возможность в познавательных целях изучить дневник фрау Анны, неизменно испытывали упомянутое выше чувство: «белый отель» им знаком, так как представляет из себя тело их матери. Это место, где не существует греха, нет тяжкого груза нечистой совести, терзающей нас, — на сей счет пациентка говорит нам, что потеряла по дороге багаж и явилась, не обремененная даже зубной щеткой. Отель общается с нами языком цветов, запахов и вкусов. Не стоит пытаться уложить в рамки жесткой классификации его символы, как делали некоторые ученики. Например, утверждали, что холл отеля является ротовой полостью, лестница, ведущая в номера, соответственно, пищеводом (по мнению других, актом совокупления), балкон — грудью, окружающие здание пихты — лобковыми волосами, и так далее; гораздо более существенным фактором для правильного толкования выступает общая атмосфера белого отеля, его беззаветная преданность оральной активности, — брать в рот, сосать, кусать, жевать, глотать, — со всем нарцистическим упоением младенца, припавшего к материнской груди. Мы видим здесь безграничную единичность самых ранних лет ребенка, аутоэротический рай, карту нашей первой страны любви, нарисованную со всей belle indifference одержимым пером истерика.

Как кажется, текст свидетельствует о чрезвычайно глубокой, превосходящей Эдипов комплекс, идентификации пациента со своей матерью. Удивительным здесь является разве что необычайная сила, с которой она проявляется в данном случае. Грудь — первый объект любви; младенец, припавший к соску, стал прототипом всех любовных отношений. Нахождение объекта любви в период половой зрелости по сути означает возвращение к однажды уже совершенному открытию. Добросердечная мать Анны, привыкшая наслаждаться жизнью, передала девочке аутоэротизм,[12] и таким образом, дневник пациентки выражает стремление вернуться во времена, когда безраздельно властвовал оральный эротизм, а между матерью и ребенком существовала идеальная связь. Поэтому в «белом отеле» Анна и окружающий ее мир неразделимы: все поглощается целиком. Вновь рожденное либидо преодолевает любые потенциальные препятствия и угрозы, как черный кот, который в ее рассказе снова и снова, находясь на волосок от гибели, остается невредимым. Это «хорошая сторона» белого отеля, его гостеприимная щедрость и открытость. Но каждый миг, особенно во время наивысшего блаженства, над всем нависает зловещая тень разрушения. Мать, всеблагая повелительница их мира, собирается посетить роковой отель.


Теперь меня не покидало нелепое чувство, что я знаю о фрау Анне абсолютно все, кроме одного — причины развития истерии. Возник и второй парадокс: чем больше я убеждался в том, что «гастейнский дневник» пациентки представляет собой исключительный по смелости документ, тем сильнее она стыдилась, что написала подобную гнусность. Она понятия не имела, где могла услышать грязные выражения и не понимала, почему использовала их в своем сочинении. Она умоляла меня уничтожить записи, говоря, что они всего лишь дьявольские обрывки мыслей, порожденные «завихрением в голове» — следствием радостного возбуждения из-за того, что боль снова отступила. Я отвечал, что стремлюсь лишь добраться до истины, которую, по моему убеждению, содержит этот примечательный документ. Какая удача, добавил я, что вам удалось обмануть бдительность охраны, цензора-контролера, стоящего на пути в белый отель!

Она с величайшей неохотой согласилась изучить вместе со мной свое сочинение, останавливаясь на тех местах, которые вызывают какие-либо ассоциации. Рецидив затрудненного дыхания, проявившийся в легкой форме, уже прошел, она была твердо убеждена, что полностью излечилась, и не понимала, почему я настаиваю на дальнейшей работе. К счастью, находясь под влиянием эффекта перенесения, она не желала совсем прекращать наши встречи.

«Белый отель, — начала она, — это место, где мы остановились. Мне нравится отдыхать в горах, я испытала такое облегчение после кошмаров Вены! Но мне хотелось, чтобы там было еще и озеро, огромное озеро, потому что возле воды я чувствую себя свободнее. В нашем отеле имелся зеленый плавательный бассейн, и у меня он превратился в озеро! Большинство персонажей — это те, кто отдыхал вместе с нами. Там собралось невероятно пестрое общество, — наверное, люди пытаются сейчас восстановить привычный образ жизни, нарушенный войной. Например, среди нас присутствовал один английский офицер, очень церемонный и вежливый, прямой как палка, его контузило на фронте во Франции. Он писал стихи и показывал мне одну из своих книг. Я очень удивилась, несмотря на то, что, насколько я могу судить, поэт из него вышел не очень хороший. Майор постоянно упоминал племянника, который должен приехать чуть позже, чтобы покататься вместе с ним на лыжах. Но я услышала, как кто-то сказал, что на самом деле племянник погиб в окопах. Однажды майор созвал всех на собрание и объявил, что на нас могут напасть. Я подумала, что смогу создать из такого происшествия забавную сцену, ведь существует столько вещей, которых мы не понимаем, наподобие осенних листьев и звездопада».

Тут я прервал ее и спросил, может ли она связать навязчивое уподобление падающих звезд цветам с каким-нибудь эпизодом из раннего детства.

«Что вы имеете в виду?»

«Помню, вы сказали, что медузы под водой выглядят точь-в-точь как голубые звезды».

«Да, верно! По утрам, как только вставала, я сразу же бежала на берег посмотреть, заплыли к нам за ночь еще медузы,[13] или нет. Ну, конечно, я включила туда многое из своего прошлого. У нас в Одессе была маленькая японка горничная, и она мне часто декламировала хоку, — крошечные стихотворения, — когда наводила чистоту в комнате. Я почему-то подумала, что ей надо подружиться с английским военным из Гастейна, они оба совсем одинокие и любят поэзию. Майор казался таким грустным, он постоянно упрашивал всех сыграть с ним в биллиард. Да, там смешалось прошлое и настоящее, как и во мне самой. Например, русский, — это мой друг из Петербурга, каким я его сейчас представляю. Он занимает довольно высокий пост. Я видела его имя в газетах».

Я заметил, что она обрисовала его в сатирических тонах.

«Он ведь бросил меня. И, что еще хуже, поступил так же с самим собой, потому что сначала, когда мы только познакомились, в нем проявлялось столько хорошего. Он мог быть любящим и нежным, даже застенчивым. Поэтому я и любила его».

Фрау Анна остановилась, чтобы перевести дух, затем продолжила.

«В Гастейне я увидела столько самовлюбленных эгоистов! Если бы отель сгорел, они и в самом деле продолжали бы посылать веселые открытки родным, им все равно, главное самим не пострадать». (Имеется в виду раздел дневника, написанный в форме коротких банальных писем, которые как правило посылают друзьям во время отпуска.)

«Там был и цыганский ансамбль, и лютеранский пастор с творожно-бледным лицом, а еще милый коротышка, над которым все потешались, потому что он всего лишь опытный пекарь и говорил по-простонародному грубо; даже большое датское семейство я списала с натуры. Только их дедушка не увлекался ботаникой. Горный паучник — маленький подарок вам». — Она улыбнулась и покраснела. — «Я знаю, как вам нравится выискивать всякие редкости. Я просмотрела атлас горных цветов, и нашла самый уникальный вид».

«А проститутка на покое?» — спросил я. — «Ее вы тоже увидели среди отдыхающих?»

«Нет. Точнее, да. Это я сама».

«Почему же?»

Она помолчала, потом произнесла — «У меня бывают слишком вольные мысли».

Я заметил, что если таким образом оценивать моральные качества, то все мои пациентки, весьма респектабельные венские дамы, тоже должны быть причислены к проституткам. Я добавил, что уважаю ее за прямоту оценки, которая требует немалого мужества.


Через две-три недели после возобновления сеансов анализа, все симптомы проявились в полную силу. Она с большим трудом перенесла подобный удар. Я заявил, что ничуть не удивлен, и ей не следует отчаиваться. Ранее я предупреждал пациентку, что возможны периодические ремиссии, однако болезненные явления будут возвращаться вновь и вновь, пока мы не доберемся до истоков истерии. Выказав большую уверенность, чем на самом деле чувствовал, я заверил ее, что мы скоро увидим свет в конце тоннеля.

Перечитывая журнал фрау Анны, я заново поразился животной, бесстыдно-несдержанной силе сексуальных сцен. Я спросил, вступала ли она в связь с кем-либо, кроме А. и мужа, и услышал негодующее «нет». Следовательно, половая жизнь пациентки ограничилась коротким периодом близости в девятнадцатилетнем возрасте, а затем двумя — тремя месяцами после свадьбы. Я не мог не предположить, что наша знакомая, обладающая столь ярко выраженной чувственностью и эмоциональностью, сумела победить свои сексуальные потребности лишь после жесточайшей борьбы, а ее попытки подавить этот основной инстинкт повлекли за собой истощение психической энергии.

Настало время затронуть особо острую, центральную тему дневника, описание нарцистической любовной связи. Ибо, используя для аналогии любимый вид искусства пациентки, на сцене оперного театра, — материнского тела, — по-настоящему важны лишь два исполнителя. Он и она выступают на фоне массы колоритных второстепенных персонажей, выгодно оттеняющих их любовный дуэт. По крайней мере, тогда мне так показалось.

Пациентка неизменно отзывалась о бывшем муже с теплотой, демонстрируя, что все еще любит его. Она ни в малейшей степени не винила его в случившемся разрыве. Муж во всем вел себя безупречно: он проявил верность, щедрость, мягкость, внимание и чуткость. Ответственность за развал семьи лежит на ней одной; однако доводы, которые она настойчиво выдвигала в качестве причины, были явной попыткой уйти от ответа. Она утверждала, что больше всего на свете хотела подарить ему детей, однако потом осознала, что ребенок принесет ей только несчастье. Она искренне сожалела, что причиняет мужу душевную боль, но сочла, что это лучше, чем лишить его полноценной семейной жизни. Слава богу, по ее настоянию они практиковали coitus interruptus, и теперь он, не обремененный ничем, мог спокойно расторгнуть брак и найти женщину, которая составит его счастье. Фрау Анна оказалась не в состоянии, — или не желала, — подробнее осветить эту тему. Стоит ли говорить, что ее объяснения меня совершенно не удовлетворили.

Я был убежден, что нарциссическая фантазия, запечатленная в дневнике, самым непосредственным образом связана с семейными отношениями пациентки, и однажды спросил, кто послужил прототипом юных любовников. «Не считая, что молодой человек — мой сын!», — добавил я.

Однако фрау Анна продолжала сопротивляться. Она настаивала, что «срисовала» их с новобрачных, проводивших медовый месяц в Гастейне. Полное пренебрежение правилами приличия на публике заслужило им дурную славу среди постояльцев. К неудовольствию горничных, они вставали очень поздно, а на экскурсии, перед самым носом у Анны и ее тети, вели себя самым скандальным образом. Все это одновременно отталкивало и привлекало ее. К подобным чувствам примешивалась жалость, ибо благодаря своему дару Кассандры она узнала, что новобрачный проживет недолго.

«Значит, вы сами в вашей молодой женщине не присутствуете?» — спросил я иронически.

«Разумеется, присутствую! Я ведь все уже сказала вам».

«С вашим мужем».

«Нет. Главным образом, я имела в виду тех новобрачных». — Она теребила крестик.

«Полно вам! Скажите еще, что ваши молодожены познакомились с изготовительницей корсетов и пригласили разделить с ними ложе!»

«Нет, конечно, нет! Очевидно, она — мадам Р».

Ее заявление не стало для меня неожиданностью, поскольку она неизменно отзывалась о петербургской подруге и наставнице с особой теплотой. Я поинтересовался, почему она превратила мадам Р. в cosetiere. «Она постоянно твердила, что тот, кто хочет добиться успеха в балете, должен соблюдать дисциплину. Самоконтроль, дисциплина несмотря ни на что, даже на боль».

«Значит, белый отель…»

«Это моя жизнь, как вы не понимаете!» — перебила она меня с некоторым раздражением, словно хотела сказать, вместе с Шарко: «Ca n’empeche pas d’exister».[14]

«Ваша подруга любила заводить случайные знакомства?»

«Разумеется, нет! Она крещеная еврейка, а как вы знаете, это самые истовые христиане». В развитие темы, фрау Анна поделилась своими мыслями о семье подруги (выразила надежду, что они живут благополучно и счастливо в наши страшные времена), и о мистической поэтике «Книги Песен». — «Они составили идеальную пару. Найти такого видного, интересного мужчину большая удача. Конечно, он уже не молод, но многие с возрастом становятся более импозантными». — Сильно взволнованная, она замолчала; я спросил, не возникло ли между ней и мадам Р. соперничество. Она принялась это отрицать, причем хрипота в голосе усилилась, она начала сильно задыхаться, невольно прижав руку к груди. Я напомнил пациентке, что, по ее словам, связь мадам Р. с их общим другом стала для нее полной неожиданностью. «Вы никогда не думали, что он увлекался вами, фрау Анна?» Она не ответила, однако, судорожно пытаясь восстановить дыхание, покачала головой. «Но разве в той сцене в „дневнике“ она не оттеснила вас на второй план?» — продолжал настаивать я. — «Ваше ложе оккупировала соперница, не так ли?»

«Она тут совершенно ни при чем!» — воскликнула пациентка полным страдания голосом. Здесь у нее вырвалось любопытное признание. — «Раз уж вам так интересно, вы были правы, я описала первую ночь с мужем. По крайней мере, часть, о которой вы говорите. На самом деле, я как бы выделила из себя двух женщин. Понимаете, я лежала тогда и думала, что, надели меня Бог хоть малой толикой жизнерадостности подруги, сохранившей оптимизм несмотря на все испытания, я не дрожала бы от волнения и страха».

«Отчего вы так волновались, фрау Анна?»

«Боялась, что не оправдаю его ожидания».

«Понимаю. Он, разумеется, верил, что женился на девственнице, а вы опасались, что обнаружится правда».

«Да». — Она коснулась крестика.

Я заявил, что не хочу напрасно тратить время, не собираюсь больше выносить ее постоянную ложь, и если она не проявит полную откровенность, нет никакого смысла продолжать анализ. В конце-концов, с помощью подобных угроз, мне удалось вытянуть из пациентки правду о недолгой семейной жизни. Ее интимная сторона оказалась не просто неудовлетворительной, а ужасной, — сущим кошмаром, по крайней мере, с ее точки зрения. Во всем повинны галлюцинации, не оставлявшие в покое всю жизнь, но в тот период изводившие постоянно. Они возникали, как только начиналась интимные действия, носили навязчивый характер, описанный в «дневнике», и различались только в деталях. Пожар в отеле, наводнение и бурю можно связать со смертью матери; два других видения, падение с огромной высоты и похоронную процессию, которую поглощает земля, она объяснить не в состоянии; последняя картина чаще других преследовала ее, вызывая особый ужас, поскольку пациентка страдает клаустрофобией.

Фрау Анна полагала, что ее муж ничего не замечал. Попробуйте представить себе, заявила она, какая пытка переживать это, и в то же время изображать счастье! Можно ли было при подобных обстоятельствах сохранить брак, не причинив ужасное зло мужу?

Пациентка извинилась за то, что не рассказала обо всем раньше, объяснив свою скрытность нежеланием создать впечатление, будто она пытается очернить мужа. Она продолжала утверждать, что ни в чем его не винит. Муж проявлял нежность, терпение и умение. Ей нравились ласки, предшествовавшие сношению, точнее, сначала нравились. Сознание неизбежного появления галлюцинаций вскоре заставило с ужасом ожидать даже некогда приятных моментов интимной жизни. Вообще, заявила она, это все совершенно неважно, поскольку галлюцинации лишь предупреждали о том, что, как уже говорилось, ни при каких обстоятельствах ей нельзя зачать ребенка. Даже coitus interruptus не давал абсолютной гарантии.

В Гастейне она примирилась с невозможностью иметь детей, что послужило причиной восстановления здоровья. Она ощутила способность сублимировать желания и потребности. Однако зловонная Вена вновь вызвала их к жизни, и болезнь вернулась.

Теперь придется признать, мрачно подытожила она, что безоблачное счастье двух влюбленных из «дневника» никак не соотносится с ее семейной жизнью; лишь описание катастроф «автобиографично». Фрау Анна заметила, что, если искать среди персонажей подобие мужа, то это немецкий адвокат по имени Вогель. Я выразил удивление; пациентка сказала, что не понимает, почему изобразила его такими черными красками, она отдала бы все, чтобы перечеркнуть написанное. Муж и его родственники действительно выражали умеренно антисемитские взгляды, однако не так часто и в гораздо более мягкой форме, чем большинство других. Никаких столкновений на данной почве у них не происходило по той простой причине, что она не сочла нужным сообщить супругу о таком незначительном факте, как наличие еврейских корней.[15] То, что она изобразила достойного человека в таком карикатурном виде, очень расстраивало пациентку. Чтобы успокоить ее, пришлось объяснить, что подобное отношение совершенно естественно: ей пришлось причинить ему боль, что в свою очередь заставляло страдать ее; став невольной причиной душевных терзаний, он вызвал ее гнев.

Раскрыв сексуальные проблемы семейной жизни пациентки, я сумел выявить еще один неприятный эпизод ее прошлого. После того, как я дал ей изучить недавно опубликованную историю болезни,[16] она неоднократно выражала желание обсудить со мной маниакальное пристрастие упомянутого там пациента к coitus more ferarum (как правило, со служанками и женщинами определенного поведения). Этот предмет чрезвычайно заинтересовал ее; разумеется, я вспомнил об эпизоде, описываемом в самом конце ее «дневника». Развивая тему, я выразил удивление, что подобная форма полового акта, к которой обычно не прибегают люди из приличного общества, стала ей знакома. Подобный вопрос она восприняла болезненно, дыхание нарушилось. Оправившись, она рассказала об инциденте, связанном с А., студентом, от которого она забеременела в Петербурге.

Он произошел во время воскресной поездки на яхте по заливу; эпизод, который ранее она описывала как самое светлое воспоминание о своей петербургской любви. Их отношения продолжались уже примерно три месяца, между ними сформировалась одухотворенно-романтическая связь, остававшаяся, по выражению самой фрау Анны, «белой». На яхте было примерно двенадцать молодых людей. Поездка началась довольно спокойно и приятно. Они развлекались, чередуя политические дискуссии с неумеренным употреблением горячительных напитков, имевшихся в изобилии благодаря богатому отцу А. Затем, на второй день плавания, Анна и ее друг серьезно поссорились из-за мадам Р. Преподаватель пригласила девушку, в числе других учениц, к себе домой, чтобы посвятить день интересной беседе и другим культурным развлечениям. А. обвинил Анну в том, что она продала душу эстетизму. Положение усугубилось тем, что он с другими членами кружка признал необходимость насилия в политической борьбе. Муж мадам Р. был убит взрывом бомбы, предназначавшейся какому-то государственному деятелю; Анна своими глазами видела последствия террора, — одиночество и горе своей любимой учительницы. Она заявила А., что покидает группу.

Одурманенным алкоголем, охваченный яростью, А. совершенно преобразился. Он больше не был юношей, которого она любила. Приятная прогулка на яхте приобрела зловещий смысл, став кошмарной реминисценцией «Бесов» Достоевского. А. тыкал сигарой ей в волосы, всячески угрожал. Анна заявила, что между ними все кончено, и отправилась в свою каюту, чтобы выплакать горе. Потом она уснула. Через некоторое время ее разбудил шум. Проснувшись, она увидела ужасную и унизительную сцену. Лежа на соседней койке, А. и еще одна девушка из их группы, совокуплялись.[17] Нисколько не смутившись, А. принялся осыпать Анну оскорблениями и издевательствами. Ясно, что он разбудил Анну намеренно. Она не стала дожидаться, когда яхта причалит. Пациентка с детства хорошо плавала; она прыгнула за борт и добралась до берега.

К своему несчастью, несколькими неделями спустя, она позволила А. убедить ее, что он раскаивается и любит ее по-прежнему. Он оправдывался тем, что слишком много выпил, говорил о беспокойном духе времени, об отсутствии между ними интимных отношений. Она вернулась к А. и вскоре стала его любовницей. У нее появились те же мучительные галлюцинации, что и позже, во время замужества. Она стала жить в его квартире. Забеременела. Однажды обнаружила, что он уехал на юг в компании девушки, с которой развлекался на яхте. В этот ужасный период ее спасла дружеская поддержка мадам Р., ибо девушка постоянно бродила по мостам через Неву с мыслями о самоубийстве. Фрау Анна убеждена, что после выкидыша только откровенный разговор с подругой учительницей, закончившийся приглашением пожить в ее доме, спас девушку от неминуемой развязки.

Рассказ об этом периоде стоил пациентке стольких мучений, что я никак не мог решиться задать вопрос, почему она несколькими месяцами ранее вспоминала о плавании на яхте с такой ностальгией. Когда наконец спросил, она притворилась, что говорила еще об одной прогулке по реке, в другое время, а я их перепутал.

Болезненные явления продолжались с прежней интенсивностью; она плохо спала, вновь исхудала и вернулась к прежней диете, — апельсинам и воде. Однажды, она спросила: «Вы говорите, что болезнь скорее всего связана с событиями в детстве, которые я забыла. Но даже если вы правы, прошлое не изменишь. Как же вы тогда поможете мне?» Я ответил ей: «Без сомнения, судьба с большей легкостью избавила бы вас от болезни. Однако мы с вами добьемся многого, если сумеем обратить страдания, провоцируемые болезнью, в обычные переживания из-за неудачно сложившейся жизни».


Именно тогда, во время болезненно медленного продвижения к истокам таинственной болезни молодой женщины, я стал связывать ее недуг со своей теорией инстинкта смерти. Анализ трагического парадокса, управлявшего судьбой фрау Анны, как-то незаметно привел к тому, что общие идеи, изложенные в незаконченной статье «По ту сторону принципа наслаждения»[18] стали обретать четкую конкретную форму. Она жаждет удовлетворить нужды своего либидо; и в то же время всеподавляющая воля некой непонятной мне силы заставляет отравить самые истоки ручья наслаждений. По ее собственному признанию, она обладает необычайно сильным материнским инстинктом; и тут же декрет верховного правителя, имя которого остается тайной, категорически запрещает иметь детей. Она любит поесть; однако ограничивает себя жесточайшей диетой.

Необычным также (хотя слишком долгие занятия психоанализом частично притупили во мне понимание странности данного явления) было навязчивое стремление рассудка пациентки вновь пережить штормовую ночь, когда она узнала о смерти матери в горящем отеле. Я уже упоминал, что в определенные моменты выражение лица фрау Анны напоминало мне невротиков, заболевших вследствие боевых действий. Нам до сих пор неясно, почему эти несчастные жертвы войны вновь и вновь заставляют себя переживать во сне события, послужившие причиной психической травмы. Но дело в том, что не только невротикам, а практически всем людям присуща иррациональная жажда повторения. Например, однажды я наблюдал, как играет мой старший внук. Он снова и снова повторял действия, которые для него знаменовали лишь весьма неприятное событие, поскольку они относились к отсутствию матери. Сквозь всю жизнь некоторых людей прослеживается цепь поступков, которыми они намеренно причиняли себе страдания. Я стал рассматривать фрау Анну не как человека, отделенного от обычных людей болезнью, но как индивидуума, в котором истерия многократно усилила и четко выделила присущую всем нам борьбу между инстинктом жизни и инстинктом смерти.

Разве в нашей с вами жизни не присутствует «демон повторения», и если так, откуда ему исходить, как не из самых древних составляющих человеческого естества — инстинктов? А следовательно, вправе ли мы предположить, что все живые существа мечтают вернуться в изначальное, неорганическое состояние, из которого они некогда появились по воле случая? Зачем же еще, подумал я, существует смерть? Ведь она не является абсолютно необходимой данностью, берущей начало в сущностных основах жизни. Смерть скорее может рассматриваться как целесообразность. Так я рассуждал.

Фрау Анне просто суждено было оказаться, так сказать, в первых рядах наступающих, а ее «дневник» — последняя сводка событий с передовой. Но и гражданскому населению, если мне позволено так величать здоровых людей, тоже по собственному опыту знакома постоянная борьба инстинктов жизни (либидо) и смерти. Дети, армии строят кирпичные башни лишь для того, чтобы их разрушить. Самые обычные влюбленные знают, что час их победы — это также час поражения; и, торжествуя, смешивают погребальные венки с праздничными гирляндами, называя завоеванную страну «le petit mort». Хорошо знакома изнурительная борьба двух начал и поэтам:

«Ach, ich bin des Trebens mude!

Was soll der Schmerz und Lust?» [19]

Размышляя таким образом об универсальном аспекте проблемы фрау Анны, битве Эроса и Танатоса, я наткнулся на корень, питавший болезнь. До сих пор, я не сумел выделить какое-либо событие в ее жизни, способное спровоцировать развитие истерии. Боли в области груди и яичников начались в период, когда она наслаждалась успехом и счастьем. Прерванная карьера развивалась успешно, она с нетерпением ожидала первой увольнительной мужа, и верила, что теперь все будет хорошо. Пациентка не смогла назвать ни одного неприятного происшествия, с которого могла начаться болезнь. Перед тем, как лечь в постель, она написала мужу полное нежности письмо, намекнув, что, когда он вернется домой на короткий отпуск, надеется от него забеременеть. В ту же ночь пациентка проснулась, потому что начались боли.

Однажды она явилась на сеанс анализа в необычно веселом расположении духа. Пациентка рассказала, что ей пришло письмо из Петербурга от старой подруги с прекрасными новостями. Они с мужем сумели выжить в смутные времена, хотя, разумеется, многое потеряли, и бог благословил их сыном. Хотя ему уже исполнилось три года, мадам Р. напомнила своей бывшей ученице о давнем обещании стать крестной матерью ребенка. Впервые за неполных четыре года Анна получила известия о судьбе подруги; это была первая весточка от нее. Легко понять охватившие пациентку чувства.

Однако когда она выражала радость при мысли, что станет крестной, умеренные боли, которые она продолжала испытывать, резко усилились, причем до такой степени, что она умоляла отпустить ее домой. Я не мог позволить пациентке уйти, не попытавшись найти причину столь внезапного ухудшения, и спросил, не завидует ли она мадам Р. в связи со счастливым событием в ее семье. Бедная женщина плакала от боли, но категорически отвергла подобные грешные мысли. «В таких чувствах нет ничего удивительного или неприличного, фрау Анна», — сказал я. — «Ведь если бы вы продолжали жить с мужем, счастье несомненно посетило бы и ваш дом». Всхлипывая, она по-прежнему утверждала, что не чувствует ни малейшей зависти, но невольно подтвердила мои слова, вертя в руке крестик. Я решил, что настало время сообщить ей, каким «божьим даром» оказался для меня этот религиозный символ; но прежде чем я смог объяснить причину, она возбужденно воскликнула, что в памяти всплыли новые подробности о том дне, когда начались болезненные ощущения.

После вечернего концерта, прежде чем отправиться домой и написать мужу, она поужинала вместе с тетей. Теперь она припоминает, что именно тогда в последний раз до нее дошли известия относительно мадам Р. Она узнала о судьбе подруги по счастливой случайности. Муж написал ей, что беседовал с офицером из русской столицы. Покончив с формальностями, они обнаружили, что имеют общих знакомых. Офицер знал подругу фрау Анны; по его словам, мадам Р. здорова и готовится стать матерью. Фрау Анна обсудила радостную новость с тетей. Неужели это правда? Не опасно ли иметь ребенка в таком возрасте? Какой подарок ему купить? Тетя предложила послать крестик, и Анна согласилась. Вот все, что пациентка вспомнила о содержании беседы. Она отправилась домой, написала радостное, полное любви письмо мужу, а ночью проснулась совсем больной.

Во время рассказа, молодая женщина, которой из-за охватившего ее радостного возбуждения стало немного легче, теребила крестик. Выслушав ее, я вновь обратил ее внимание на этот бессознательный жест, объяснив его важность для установления истины. Мои слова вызвали резкое усиление боли, но, вместе с тем, в памяти пациентки всплыла целая вереница забытых фактов о роковом вечере, что дало возможность развязать запутанный узел болезни. Стоит ли говорить, каких мучений это стоило ей, сколько раз мне пришлось преодолевать ее сопротивление, прежде чем мы достигли искомого результата. Суть истории такова:

Новости из Петербурга не только обрадовали ее, но и сильно расстроили. Она призналась, что причиной огорчения стали навязчивые мысли о том, что, разреши она мужу нормальную эякуляцию во время интимных отношений, скорее всего, тоже сейчас ожидала бы ребенка. Но она постаралась отвлечься от чувства досады, раздумывая, какой подарок выбрать ребенку. Во время разговора тетя упомянула о том, что ее собственный крестик достался ей от рождения, и после причастия она не снимала его ни днем, ни ночью. Она с гордостью коснулась серебряного креста на груди. Как сильно он потерся, заметила она, а вот у Анны почти новенький, по той простой причине, что мать сорвала его с себя в день свадьбы, и больше никогда не надевала. Так она отреагировала на враждебное отношение родителей. С того дня она перестала соблюдать религиозные обряды. Крест лежал в шкатулке, где хранились драгоценности, пока не перешел к дочери.

Тетя допустила довольно бестактное замечание относительно характера своей покойной сестры, назвав ее самовлюбленной и падкой на развлечения. Сразу же спохватившись, она стала расхваливать ее и с ностальгией вспоминать о тех давних годах. Она редко говорила о прошлом, воспоминания причиняли ей боль; фрау Анна, напротив, очень любила участвовать в разговорах о матери, которую едва помнила. Тетя отметила, что сестра отличалась редкой красотой; ну, разумеется, и она тоже, пока не стала старой и дряхлой, ведь близнецы походили друг на друга как две капли воды. Она достала альбом с семейными фотографиями, чтобы доказать свои слова. Улыбаясь, вспомнила, что о них говорили: отличить одну от другой можно только если взглянуть, есть ли крестик на шее! Анна, разглядывая изображение юных цветущих дам, тоже улыбнулась. Кажется, она смутно припоминала такие речи. Неожиданно в памяти всплыл совершенно забытый эпизод детства: инцидент в беседке. Картина, которую она тогда воссоздала, и теперь пересказывала мне, отличалась от предыдущей версии одной деталью.

Маленькая Анна, распаренная и изнемогающая от скуки, досадовала, что мать полностью сосредоточилась на рисовании. После полуденной трапезы все куда-то исчезли. Анна решила вернуться в прохладу дома и поприставать к няне. Она забыла, что в тот день няня работала до обеда. Девочка выпила лимонад, поиграла немного в детской с куклами. Когда она снова вышла наружу, жара спала. Девочка стала обследовать сад, увидела сцену в беседке. Она поразилась невероятному зрелищу обнаженных плеч и груди своей тети, и скрылась в кустах. Потом отправилась на пляж, чтобы спросить у мамы, почему дядя и тетя так странно вели себя. Но мама уже дремала, лежа на камне. Девочке запретили беспокоить взрослых, когда они спят, поэтому Анна вернулась в дом и снова стала играть с куклами. Втайне она даже радовалась, что мама спала, — ведь на самом деле на пляже была вовсе не она. Не считая тысячи непостижимых для взрослого примет, по которым ребенок всегда узнает свою мать, она не могла не заметить платье с высоким воротником, которое всегда носила тетя, тусклый блеск серебряного креста на шее. Все это резко контрастировало с потрясающим зрелищем обнаженной плоти в беседке.

Но тогда что там делал дядюшка-весельчак вместе с мамой? Чересчур сложный, приводящий в смятение вопрос, и ребенок, заигравшись, просто забыл о нем. Взрослая Анна, увидев всплывший в памяти эпизод с точки зрения накопившегося жизненного опыта, мгновенно сделала самый страшный для себя вывод, и, как в детстве, он оказался непосильным бременем для сознания молодой женщины. Хрупкая вера в собственную полноценность питалась благостью, исходящей от иконы безупречной матери. Одна-единственная трещина, — и вера ломается, а вместе с ней молодая женщина. И вот уже эпизод с объятиями в беседке, увиденный одним летним днем, превращается в сцены преступной страсти, происходящие каждым летом в великом множестве «беседок». Мать сняла крестик, потому что была недостойна носить его: так размышляла пациентка, пока тетя предавалась воспоминаниям о юности. И тут мгновенная мысль — она сама недостойна носить крест, ей тоже надо сорвать его с шеи.[20]

Но почему? Ей не приходит в голову ни единой причины. Она исправно соблюдает религиозные обряды и живет безгрешно. Слишком безгрешно! Не завидовала ли Анна в какой-то мере своей матери? Да, пусть она была недостойной женщиной; зато какое наслаждение довелось ей испытать, если, невзирая на любой риск, при малейшей возможности она спешила в объятия любовника! Понятно теперь, к кому она уезжала, надолго оставляя дочь на попечение няни. Как грустно, во мне, наверное, не хватает чего-то очень важного, думает Анна, ведь я даже представить себе не способна, что проеду сотни миль, ради очередной пытки в постели! Что во мне не так? Яд течет и в моей крови, но действует совсем, совсем по-другому. И мне даже не с кем разделить свою ношу, нет близкого человека, как у мамы. Я совсем одинока. Неожиданно правда о себе, которую она раньше не желала видеть, яркой вспышкой осветила сознание, словно молния прорезала тьму. Нет, я способна уехать за сотни миль от дома, — прямо сейчас, если такое было бы возможно, — чтобы увидеть подругу! Но теперь она носит его ребенка, а значит, я одинока, как никогда!

Теперь все стало ясно. Я слушал ее взволнованную речь, в полной уверенности, что знаю конец этой истории; он ни в коей мере не противоречил уже возникшим у меня ранее подозрениям. Однако правда буквально сломала бедную девушку. Она металась по комнате и громко плакала; я бесстрастно подытожил: «Таким образом, вы не хотели просто родить ребенка. Вы мечтали о ребенке от мадам Р., если бы только Природа сделала такое возможным». Она твердила, что испытывает совершенно невыносимую боль, и со страстью, продиктованной отчаянием, старалась опровергнуть мои слова. Это неправда, я убедил ее в том, чего не было, она неспособна на такие чувства и мысли, она никогда себе не простит, она просто думала, что после рождения ребенка подруга уже не сможет сочувственно отнестись к ее неестественному ужасу перед беременностью. В ответ я привел неопровержимые факты. Почему разрушительные галлюцинации проявлялись лишь во время единственной формы сексуальных действий, дозволенных моральным кодексом? Почему по-настоящему глубокие и длительные отношения возникали у нее только с женщинами? Почему у нее, наделенной сильным материнским инстинктом, вызывала такое отвращение сама перспектива прочных семейных уз, которые неразрывно связаны с материнством? Почему в ее «гастейнском дневнике» мадам Р. (изображенная как мадам Коттин) описана неизмеримо более живо и подробно, чем любовник — молодой человек? Разве в сравнении с ней он не кажется просто неким символом?

Однако бедная женщина не могла принять то, что я говорил. В течение некоторого времени, она продолжала испытывать очень сильную боль. Интенсивность физических страданий и степень сопротивления не уменьшились, пока я не предложил ей в качестве оправдания два утешительных довода: во-первых, мы не ответственны за наши чувства и желания, а во-вторых, ее поведение, тот факт, что она заболела в силу названных причин, служит достаточным свидетельством ее высоких моральных принципов. Ибо за каждый дар приходится платить, и свободу от невыносимого сознания своей гомосексуальной предрасположенности она получила ценой истерии. К тому времени, когда пациентка вернулась домой после разговора с тетей, она так надежно «похоронила» открывшуюся тайну, что смогла написать необычно пылкое письмо своему мужу. Через несколько часов начались боли. Отвергнутая Медуза востребовала свою плату. Но цена не была слишком велика, поскольку альтернатива оказалась бы много хуже.

Когда я все это объяснил, сопротивление ослабло, однако полностью подавить его не удалось. Она скорее одновременно приняла мои выводы и выбросила их из головы, лишь бы поскорее перевести разговор на менее опасную тему поведения матери. Нельзя было не заметить, какое облегчение она испытала, выявив воспоминание раннего детства; когда же мы, шаг за шагом, стали исследовать его, наблюдалось прогрессирующее улучшение самочувствия пациентки.

Я не мог не восхититься простотой и изяществом, с которым ее рассудок, используя минимум средств, обезопасил это воспоминание. Словно обрезав ножницами всего несколько элементов, он начисто лишил эпизод даже намека на недозволенное, превратив его в сцену супружеской нежности. И все же я до сих пор не знал точно, что именно она тогда увидела. Если тут, как за ширмой, не скрывалось еще более разрушительное открытие, если в беседке всего лишь обнимались дядя и склонная к импульсивным действиям мать пациентки, — ни от кого особенно не скрываясь, ведь любой мог забрести в этот уголок сада и увидеть их, — то, возможно, все носило относительно невинный характер. Пациентка согласилась, что теоретически я прав, однако не расставалась с убеждением, что мать и дядя были любовниками, а маленькая Анна что-то почувствовала, хотя ей тогда исполнилось всего четыре, или пять. Доказывая их порочную связь, она напомнила о том, какой веселой, возбужденной и особенно ласковой с детьми становилась мать перед приездом дяди. Пациентка говорила о приступах депрессии зимой и осенью, о путешествиях в Москву и роскошных подарках, которые мать оттуда привозила, словно заглаживая свой грех. Фрау Анна не думала, что та вообще ездила в Москву. Скорее всего, для свиданий с любовником существовало некое подходящее место где-нибудь между Одессой и Веной, — возможно, в Будапеште (как преподавателю-филологу, дяде наверняка часто приходилось посещать различные конференции и семинары…). Она вспомнила стыдливое молчание домашних перед тем, как прибыл гроб с телом матери, и после похорон, — никто не желал говорить об усопшей ни тогда, ни много позже, — вспомнила, что тетя не приехала проститься с сестрой, вообще никогда больше не посещала их дом, а сейчас почти не говорит об этом периоде жизни. Когда я возразил, что существуют другие, гораздо более правдоподобные, объяснения случившегося, она стала злиться, словно испытывала потребность во что бы то ни стало установить вину матери. Она как-то подозрительно «внезапно» вспомнила, что, когда в пятнадцатилетнем возрасте столкнулась с взбунтовавшимися моряками, они отпускали неприличные замечания о матери. Всем известно, что она сгорела в Будапеште вместе с любовником, говорили они. Моряки использовали грязное выражение, намекая, что обугленные тела никак не могли разделить.

Теперь она, естественно, пыталась доказать, что ее дядя не умер от сердечного приступа в Вене через несколько месяцев после гибели матери, а сгорел во время пожара в отеле вместе с ней. Отец и тетя, по взаимной договоренности, состряпали ложь, чтобы избежать грязных сплетен, но, как всегда бывает в таких случаях, очевидно вся Одесса, за исключением маленькой Анны и ее брата, знала правду. Я предложил обратиться к тете, чтобы подтвердить или рассеять подозрения; пациентка заявила, что не желает сыпать соль на старые раны. Тем не менее, я настоятельно советовал спросить тетю, или даже просмотреть подшивку старых газет, поскольку не сомневался в нелепости подобной фантазии. Ее состояние настолько улучшилось, что она смогла без посторонней помощи совершать небольшие прогулки по городу. И вот однажды, охваченная радостным возбуждением пациентка ворвалась ко мне, и гордо положила на стол две фотографии. Первая, истрепанная и сильно пожелтевшая, запечатлела могилу матери, вторая, совсем недавно сделанная, — дяди. Пациентка объяснила, что лишь после долгих поисков нашла место его последнего упокоения, потому что тетя ни разу там не появилась. На снимке было видно, как запущена могила. К моему удивлению, стершиеся, но довольно четко различимые даты смерти на обеих фотографиях совпадали. Пришлось признать, что я впечатлен, и по совокупности имеющихся доказательств, ее версия случившегося стала самой убедительной. Она улыбнулась, наслаждаясь своим маленьким триумфом.[21]


Настало время подытожить все, что нам известно об истории несчастной женщины. Различные обстоятельства ранних лет жизни возложили на ее хрупкие плечи тяжелую ношу вины. Каждая девочка, приходя в своем развитии к Эдипову комплексу, начинает вынашивать деструктивные побуждения против матери. Анна не стала исключением. Она пожелала, чтобы соперница исчезла и вот, словно по мановению волшебной палочки, мать и в самом деле исчезла навсегда, умерла. Благодаря змею-искусителю (пенису дяди), забравшемуся в райский сад, освободилось место для Анны, и она могла исполнить то, чего желает любая маленькая девочка, — родить ребенка от своего отца. Но гибель матери принесла не счастье, а страдание. Девочка узнала, что смерть означает вечно лежать в холодной земле, а не просто задержаться вдали от родных на несколько дней. Она не получила в награду за акт матрицида и любовь отца; совсем наоборот, он стал холоднее, и еще больше отдалил дочь от себя. Он явно наказывал ее за ужасное преступление. Анна сама навлекла на себя изгнание из рая.

Взлелеянная ласковыми руками нянечек и гувернанток, выступивших в роли коллективного суррогата матери, она опять была наказана, и снова мужчинами, — бунтующими моряками, которые издевались над ней и напугали до полусмерти. От них она узнала, что мать, возможно, заслуживала смерти за то, что оказалась дурной женщиной. Но к тому времени холодность и жесткое обращение отца стали причиной сугубой идеализации умершей; голословные обвинения матросов, вместе с воспоминанием о сцене в беседке пришлось запрятать глубоко в подсознание. Именно в это время у нее наблюдались признаки астмы: возможно, мнемонический символ смерти от удушья в горящем помещении. Тогда же отец окончательно доказал полное безразличие к судьбе дочери, и она навсегда изгнала его из сердца, решив начать новую самостоятельную жизнь.

В столице она, к своему несчастью, стала любовницей недостойного человека с антисоциальными и садистскими чертами характера. Однако выбор мужчины именно такого типа являлся совершенно закономерным, поскольку к семнадцати годам у пациентки уже выработалась специфическая схема, которая определяла развитие ее отношений с людьми. Так, заранее можно было предсказать, что сексуальная связь с А. обернется катастрофой; не случайно также появление подруги в роли «спасительницы», правда, после того, как пациентке нанесли еще больший вред. В гостеприимном доме мадам Р. она вновь обрела самоуважение; искренняя привязанность вдовы стала одной из составляющих идеального образа материнской любви, — подлинной первой любви человека. Фрау Анна утвердилась в своих гомосексуальных привязанностях, хотя никогда бы не призналась в этом даже самой себе, а тем более, мадам Р. К счастью, она смогла пережить шок повторной женитьбы подруги, связав свою судьбу с неким подобием умершей матери, женщиной, материнское чувство которой осталось невостребованным, — своей тетей. Возникает соблазн объяснить тот факт, что Анна сразу открыла в себе музыкальные способности, особенно имея в виду выбор инструмента такого звучания, мгновенным «расцветом» творческого начала, идущим от восстановленной веры в собственную значимость.

Стремясь доказать себе, что способна вести нормальную жизнь, она вышла замуж. Эта попытка стала еще одной вполне предсказуемой катастрофой, но фрау Анна не желала признать неудачу. Очевидно, она испытала тайное облегчение, когда война их разделила. И все же лишь серьезное расстройство психики вынудило ее полностью разорвать отношения. Пациентка объяснила свой поступок (не только окружающим, но в равной степени и себе) тем, что не хочет иметь детей.

Новости о судьбе мадам Р. и случайная реплика тети угрожали уничтожить все, чего она с таким трудом достигла. Женитьба оказалась фальшивкой; даже музыка, по крайней мере, частично, служила лишь средством сублимации подлинных желаний. Столь разрушительную мысль необходимо было любой ценой подавить; она сделала это, заплатив своим психическим здоровьем, то есть, став истериком. Симптомы, что характерно для подсознательного, соответствовали обстоятельствам заболевания: боли в области груди и яичников, в силу неосознанного неприятия своего исковерканного женского начала; anorexia nervosa, — всеобъемлющее чувство ненависти к себе, желание исчезнуть с лица земли. Кроме того, она, как и в юности, стала задыхаться, — реакция на всплывшие подлинные обстоятельства смерти матери. Оставалось неясным, почему боль охватывала левую часть тела. Истерия нередко «накладывается» на определенные физические слабости, присущие больному, если, конечно, такое согласуется с системой символов, которой она придерживается. Возможно, у пациентки имеется предрасположенность к связанному с этими частями тела недомоганию, которое еще проявит себя в будущем. С другой стороны, «левосторонние» симптомы вполне могут оказаться следствием воспоминания, которое мы просто не выявили. Любой анализ страдает неполнотой; у истерии больше корней, чем у дерева. Так, ближе к концу нашей работы, у пациентки проявилась умеренно выраженная фобия. Она не могла смотреть в зеркало, утверждая, что ее охватывает нервная дрожь. Загадочную фобию, к счастью, длившуюся недолго, так и не удалось удовлетворительно объяснить.

Анализ болезни фрау Анны Г. отличался меньшей полнотой, чем большинства моих пациентов. Поскольку ее физическое здоровье практически полностью восстановилось, ей не терпелось возобновить занятия музыкой. Все чаще между нами возникали разногласия, чему я в какой-то степени был рад, поскольку она вновь обретала независимость. В основном, споры касались моей оценки отношений с мадам Р.: она все еще отказывалась признать, что к их дружбе примешивались гомосексуальные чувства. Мы оба сознавали, что настала пора прекратить анализ и расстались, сохранив вполне дружеские отношения.

Я сказал фрау Анне, что, по моему мнению, она вылечилась от всего, кроме самой жизни. Она не стала спорить. Наша пациентка приобрела трезвый взгляд на свое будущее, и примирилась с перспективой существования, которое без сомнения никогда не станет совершенно безоблачным, а часто может быть и одиноким. На завершающем этапе анализа, она сумела признаться, что теперь понимает, почему покойная мать так жаждала любви и новых впечатлений после того, как потускнели первые радости брака. То, что она в конце-концов примирилась с прошлым, которое никак не исправишь, произошло благодаря безмятежной атмосфере Гастейна и составленному позднее «дневнику»: интересный пример того, как бессознательное готовит психику к скорому высвобождению подавленных образов и их появлению в сознании.

Ранее я сравнил «дневник» с постановкой оперы. Однако существует одно чрезвычайно существенное отличие. Оно состоит в том, что все персонажи разыгрываемой драмы постоянно меняются ролями. Так, молодой человек время от времени (или даже одновременно) является то отцом Анны, то ее братом, дядей,[22] давним любовником А., мужем и даже случайным попутчиком, человеком, с которым она ехала в одном купе из Одессы в Петербург. Сама Анна — это в основном оперная певица; но также проститутка с одной грудью, бледная, болезненно худая девушка, которой удалили матку, мертвая любовница Болотникова-Лескова, лежащая в общей могиле. Иногда «голоса» отдельных персонажей ясно различимы, но чаще они сливаются, смешиваются, растворяются друг в друге: «себялюбие и индивидуализм противоречили духу белого отеля». «Дневник» дал возможность фрау Анне, при поддержке врача, встать на путь выздоровления. С его помощью она примирилась с загадочной личностью матери. У одного из персонажей «дневника», corsetiere, есть одна символичная особенность, которую пациентка не упомянула, — лицемерие. Мать на самом деле была не такой, какой притворялась, отнюдь не требовательной, когда дело касалось ее самой: Медуза и Церера в одном лице. Она казалась ребенку воплощением любящей матери, а в это время ее мысли, очевидно, занимало совсем другое. Но глубоко на подсознательном уровне, пациентка готовилась простить матери ее грешное естество, а следовательно, и собственные (весьма серьезные) отклонения от моральных норм.[23]

Как видите, вначале я ошибался, решив, что центральными персонажами «дневника» являются «мужчина с женщиной и женщина с мужчиной».[24] Нам кажется, что роли распределены именно так, однако, несмотря на обманчивое впечатление, мужчина, отец в маленьком семейном театре пациентки всего лишь второстепенный персонаж, и перед нами выступают две главных «героини», пациентка и ее мать. Записи фрау Анны выражают стремление вернуться в самое надежное и безопасное убежище, подлинный белый отель — утробу матери.[25]

Год спустя, я совершенно случайно снова увиделся с пациенткой. Благодаря счастливому совпадению, мы встретились в Бад Гастейне, куда я приехал отдохнуть вместе с родственницей. Мы прогуливались, и вдруг я увидел знакомое лицо. Оказалось, Анна играет здесь в составе оркестра маленькой туристической компании. Я с удовлетворением отметил, что она хорошо выглядит, и скорее располнела, чем похудела. Анна была рада встрече, и выразила надежду, что мы придем на вечерний концерт. Она как раз шла на репетицию. Ставили какую-то неизвестную мне современную оперу, и я сказал, что, к сожалению, не воспринимаю новую музыку. Вот если бы она участвовала в постановке «Дон Жуана», добавил я, обязательно пришел бы. Она поняла мой намек, и улыбнулась. Я поинтересовался, знает ли она язык, на котором написана опера (она сжимала в руке партитуру); фрау Анна ответила, что теперь владеет и чешским. Моя спутница восхитилась ее способностям к языкам. Фрау Анна грустно улыбнулась и заметила, причем слова ее скорее предназначались мне, что иногда пытается понять, от кого унаследовала такой дар. Очевидно, этого следовало ожидать. Рано или поздно она должна была задаться вопросом, не объясняется ли холодность и отчуждение отца после смерти матери подозрением, что она на самом деле не его дочь.

Фрау Анна сказала, что болезненные явления время от времени возвращаются, но в относительно легкой форме, и не мешают ей работать. Все же она опасалась, что поздний «старт» в занятиях музыкой, а затем долгий перерыв, помешают достичь вершин профессионального мастерства. Я счастлив отметить, что с тех пор каждый год до меня доходят хвалебные отзывы о талантливой исполнительнице, которая успешно выступает в Вене и до сих пор живет вместе со своей престарелой тетей.


IV
Санаторий
1

Весной 1929 года фрау Елизавета Эрдман путешествовала на поезде из Вены в Милан. В надежде сохранить к концу поездки бодрый вид, она позволила себе роскошь, — купе первого класса, и большую часть времени провела без попутчиков. Она любовалась пейзажем, перелистывала журнал или, прикрыв глаза, повторяла про себя партию, которую предстояло исполнить в «Ла Скала». Поезд был почти пуст; она в полном одиночестве расположилась в большом, уютном вагоне-ресторане и заказала обед. Официанты, окружившие единственного посетителя, действовали ей на нервы. Она быстро покончила с едой и спаслась бегством, возвратившись в купе.

Они остановились у крохотной тирольской деревни. Вместо нормальной станции одна-единственная платформа, но на ней ожидала целая толпа людей, и фрау Эрдман решила, что встречают какую-нибудь важную персону. К ее неудовольствию, вскоре выяснилось, что это туристы, обремененные чемоданами и рюкзаками. Они просто оккупировали поезд. Купе второго класса не вместили всю ораву; они просочились в ее вагон. Пять мужчин и женщин с рюкзаками наперевес ворвались в купе, ей пришлось быстро положить свой багаж на койку. Даже в проходе, прислонившись к окнам и дверям, стояли люди. После суетливой процедуры вселения, вещи разместили на верхней полке, так что рюкзаки и лыжи нависли над головой фрау Эрдман, а ей самой показалось, будто мясистые туши попутчиков плотно зажали ее в угол. Туристы напялили на себя столько одежды, что все, даже трое мужчин, казались беременными; они галдели, громко смеялись, обращаясь друг к другу с грубоватой фамильярностью приятелей, познакомившихся во время проведенного вместе отпуска. Любого, не принадлежащего к их компании, они воспринимали как чужака. Окруженная со всех сторон пузырящейся массой пошлости, Фрау Эрдман испытала легкий приступ клаустрофобии. Пузырящаяся масса, — именно такой образ возник перед глазами. Она поднялась, извинилась за то, что, проходя, задела ноги попутчиков, и дошла до двери.

Как нарочно, именно сейчас ей захотелось в туалет. Но оглядевшись, она увидела, что придется буквально пробиваться сквозь толпу людей, причем многие сидели на чемоданах или рюкзаках. Какой-то юноша поймал ее напряженный взгляд и жестом показал, что она может пройти. Но фрау Эрдман, мрачно улыбнувшись, помотала головой, словно говоря: «Не стоит тратить столько сил, лучше подождать!» Юноша растянул губы в ответной улыбке. Он угадал смысл невысказанной фразы, и она его позабавила. Фрау Эрдман заметила, что он стоит в центре свободного «островка» рядом с открытым окном, и протолкалась к нему. Высунув голову наружу, жадно вдохнула свежий воздух.

Почувствовав себя намного лучше, она прислонилась к стеклянному окошку двери. Молодой человек попросил разрешения закурить, и, услышав, что дама не возражает, предложил ей сигарету. Она отказалась, на что новый знакомый заметил, что число курящих леди увеличивается с каждым днем; неужели ей ни разу не хотелось попробовать? Да, ответила фрау Эрдман, в молодости она любила курить, но бросила из опасения, что испортит голос. Она сразу же пожалела о своих словах: случайная фраза наверняка повлечет за собой вопросы, а ответы заставят заподозрить, что она ищет повод похвастаться. Он действительно поинтересовался, чем занимается новая знакомая; пришлось признаться, что она профессиональная певица, едет в Милан и будет выступать в Опере. Да, ей досталась одна из главных партий.

Все это произвело большое впечатление. Он внимательно изучил довольно невыразительное лицо попутчицы, на котором уже обозначились морщинки, — однако у нее такие красивые глаза и чувственные губы! — в тщетной попытка вспомнить, видел ли он ее фотографии в газетах. Он изучает геологию в университете, сказал юноша, и мало разбирается в музыке, но ведь о театре Ла Скала в Милане слышал каждый. Наверное, она одна из «великих». Женщина рассмеялась, став почти привлекательной. Потрясла головой. «Увы, нет! Я просто замена. Вы наверное знаете, кто такая Серебрякова?» (Юноша не знал.) «Вот она как раз великая певица. Партию исполняла она, но упала с лестницы и сломала руку. Ее дублерша оказалась не готова, и у дирекции возникли серьезные трудности. Понимаете, опера идет на русском, а в мире существует не так много сопрано со знанием языка, у которых выступления не расписаны на месяцы вперед. Я оказалась единственной, кого они смогли найти!» Фрау Эрдман звонко рассмеялась и вокруг глаз зазмеились морщинки. Она осталась довольна своей непоказной скромностью; приятно чувствовать свободу от иллюзий собственного величия.

Ее собеседник запротестовал, но она настаивала: «Правда, правда! Только так я и получила роль. Меня это совсем не беспокоит. Я считаю, что мне очень повезло. Мне ведь почти сорок, и лучше петь я уже не стану. А теперь собираюсь исполнить в Ла Скала одну из главных партий. Будет что вспомнить!» Она пожала плечами.

Настала очередь юноши рассказать о себе. Нынешним летом он сдает выпускные экзамены, а потом надеется найти место учителя в Риме, и жениться на любимой девушке. После недели долгожданного отдыха, — лыжи и походы в горы, ночи под звездным небом, — он как раз едет к ней. Он прекрасно расслабился. Она расспрашивала его о прелестях альпинизма, но молодой человек разочаровал ее, оказавшись совсем скупым на язык, когда речь зашла о духовном аспекте его любимого времяпровождения. Он лишь поделился своей самой заветной мечтой: забраться на Юнгфрау. Фрау Эрдман почему-то развеселили его слова, но она скрыла улыбку, понимающе кивая головой, когда он описывал все трудности восхождения.

Остались позади прозрачные озера и цветущие долины Тироля, поезд с грохотом скрылся в туннеле. Темнота не располагала к беседе. Подземное путешествие длилось достаточно долго, оба успели осознать, что у них нет ничего общего, в том числе и тем для разговора, поэтому, когда вагон вынырнул из мрака, продолжали молчать. Наконец, фрау Эрдман сообщила, что все-таки предпримет небезопасный поход в туалет, чтобы помыть руки. На обратном пути, с трудом проложив себе путь, добралась до юноши и они пожелали друг другу удачи и доброго пути. В купе она расположилась на тесной койке, разглядывая стекло окна, по которому хлестал разбушевавшийся ливень, полностью скрывший пейзаж.

К счастью, на следующей станции, уже в Италии, к составу прицепили несколько пустых вагонов; по поезду прошли проводники и приказали всем, кто едет вторым классом, занять свои места. Фрау Эрдман облегченно вздохнула и расположилась в своем купе поудобнее. Времени оставалось достаточно, чтобы пройтись по всей партитуре; но самая первая сцена, в которой усталые крестьяне возвращаются с полей, навеяла сон, и она перестала читать. Когда поезд проезжал окрестности Милана, она стала нервничать, с трудом заставила себя дышать нормально. Встала перед зеркалом, чтобы поправить прическу и накрасить губы. Вдруг все поймут, что она уже слишком стара, чтобы играть юную девушку? Перед глазами возникла сценка: у встречающих заметно вытягиваются лица, на них написано разочарование.

Но если те, кто собрался на перроне, испытали подобное чувство, они умело скрыли его. Высокий, немного сутулый, лысеющий мужчина с поклоном выступил вперед, представившись сеньором Фонтини, директором театра. Его низенькая, пухлая, аляповато одетая жена сделала реверанс; фрау Эрдман пожала руки еще четырем или пяти встречающим, в смятении пропустив мимо ушей их имена. Потом ее ослепили вспышки фотокамер; сеньор Фонтини с помощью своих товарищей буквально пронес ее сквозь гудящую толпу репортеров, выкрикивавших вопросы диве, держа наготове блокноты. В сутолоке она оставила в купе один из чемоданов, некий помощник администратора бегом отправился за ним. Наконец, они покинули вокзал, над ней услужливо раскрыли зонтик, чтобы уберечь от дождя, посадили в автомобиль и повезли в отель. В вестибюле здания, расположенного в самом сердце города, ожидала еще одна группа встречающих, и ей вручили букет цветов. Но сеньор Фонтини, не желавший трепать нервы своей приглашенной звезде — замене Серебряковой, проложил путь к лифту и лично проводил в предназначенный для нее номер на третьем этаже. Посыльный и швейцар, держась немного позади, тащили багаж. Сеньор Фонтини поцеловал ей руку и предложил отдохнуть несколько часов. В половине девятого он пригласит ее на ужин. Оставшись в роскошном номере, фрау Эрдман без сил опустилась на диван. Просторные, богато обставленные апартаменты вполне подошли бы особе царской крови. Всюду стояли вазы с цветами. Она скинула одежду, приготовила ванну. Нежась в теплой воде, наслаждалась комфортом и чувствовала, будто ее окружили всеобщей заботой. Но что случится, если ее выступление не оправдает такого внимания?

Одевшись для ужина, она присела за небольшой кабинет, — он стоял у окна, выходившего на оживленную улицу, — и быстро набросала несколько строк на открытке, предназначенной тете. «Милая тетечка! Снаружи льет, как из ведра, в моих апартаментах цветы как в оранжерее. Да, именно апартаментах! Я потрясена тем, какое значение мне здесь придают. Я не о цветах! Боюсь, что не смогу спокойно перенести ужин, не говоря уже о завтрашней репетиции, а тем более — о выступлении! Наверное, придется упасть с лестницы и сломать ногу. С любовью, Лиза».

А внизу, за богатым столом, казалось, стонущем под тяжестью серебряных приборов, хрусталя и цветов, царила великая Серебрякова, прекрасная, стройная, элегантная, несмотря на сломанную руку. В тридцать с небольшим уже одна из величайших сопрано в мире. Она должна была вернуться в Советский Союз вчера, но решила задержаться, чтобы пожелать удачи преемнице. Лизу поразило доброе отношение к ней звезды такой величины. Мадам Серебрякова даже заявила, что давно восхищалась голосом фрау Эрдман: в Вене она слышала в ее исполнении «Травиату». Сама она тогда совершала свое первое турне за рубежом, и ее еще никто не знал.

Ее добродушный юмор и теплота заставили Лизу расслабиться. Русская дива очень смешно рассказывала, как упала с лестницы театра, а потом тщетно пыталась продолжить выступления. «Я поняла, что ничего не получится, — деланно бесстрастным тоном говорила она, — только когда увидела, как хохочут зрители». Они не восприняли юную романтическую Татьяну, на протяжении всей оперы, действие которой охватывает много лет, демонстрирующую руку на перевязи. Один из ведущих критиков, похвалив Серебрякову за мужество, ехидно посетовал на то, как плохо лечили переломы в царской России.

«Тогда мы попробовали дублершу», — со вздохом сообщил сеньор Фонтини и развел руками. — «Что тут скажешь? Ужасно. Три вечера спустя мы играли в пустом театре. Но завтра, обещаю вам, проблем со зрителями не будет. Ваш приезд вызвал огромный интерес».

Он так настойчиво подчеркивал ее важность, словно пытался создать впечатление, будто Серебрякова звезда второй величины, а дирекция с самого начала хотела видеть у себя именно Эрдман. Лиза с улыбкой выслушала его лесть, ничуть не обманываясь относительно реального положения дел. Однако ее постепенно охватила странное чувство, что она действительно может спеть партию Татьяны не хуже русской знаменитости. Она больше не беспокоилась и о своем возрасте: четвертый участник ужина, известный русский баритон, оказался намного старше, чем она себе представляла. Виктор Беренштейн, который исполнял партию Онегина, щеголял совершенно седой гривой волос, ему наверняка минуло пятьдесят. Тучнеющий мужчина с землистым цветом лица, он, щурясь сквозь стекла массивных очков в роговой оправе, рассматривал свою новую партнершу. Лиза тоже оглядела его. Как хорошо, что она всего лишь инструмент, доносящий до зрителя музыку Чайковского и слова Пушкина, отметила она про себя; в реальной жизни даже представить трудно, как можно влюбиться в такого Онегина, при всем его шарме и дружелюбии. Самым привлекательным в этом человеке, кроме голоса, конечно, были его руки. Мускулистые, но удивительно деликатные и выразительные, они казались изящнее своего хозяина. Он даже бифштекс разрезал красиво, держа нож своими длинными тонкими пальцами.

Как и Серебрякова, Беренштейн выразил восхищение ее голосом. Он очень рад, что она сразу согласилась приехать. Он слышал запись Шуберта в ее исполнении на старой шипящей грампластинке. Лиза сообщила, что ни разу не записывалась; подобная неловкость заставила его покраснеть, и он стал сосредоточенно кромсать жесткий кусочек мяса.

Оба русских исполнителя (они требовали, чтобы к ним обращались по имени, Виктор и Вера) работали в Киевской опере. Лиза стала расспрашивать их о прекрасном городе, где она на самом деле родилась. В ее биографии такое не упоминалось, и разговор оживился, а Виктор понемногу оправился от неловкости. Когда ей исполнился год, они переехали в Одессу, обьяснила Лиза, потом она несколько раз побывала в Киеве во время каникул. Ей тогда очень понравилось. Собеседники в один голос превозносили красоты родного города. Конечно, здесь был сущий кошмар, но мало-помалу, нормальная жизнь налаживается. Доказательство — их приезд в Милан. Раньше их отправляли за границу только в составе группы с массой запретов.

«Вы никогда не хотели вернуться?» — спросила Вера. — «Не скучаете по родине?»

Лиза покачала головой. «Я не знаю даже, где моя родина. Я выросла на Украине, но моя мать полька. Говорят, во мне есть даже румынская кровь! Я живу в Вене почти двадцать лет. Вот и попробуйте угадать, где мой дом!» Собеседники понимающе кивнули. То же самое можно сказать и о них. Вера родилась в Ленинграде, Виктор родом из Грузии, оба они евреи. «Я имею в виду национальность, а не религию», — торопливо прибавила Вера. Явно стремясь включить в разговор заскучавшего сеньора Фонтини, она спросила, что считает своим домом он. «Ла Скалу», — ответил итальянец. Все рассмеялись, а Виктор предложил тост в честь прекрасной родины хозяина.

Обстановка оживилась, за столом много смеялись. Вера демонстрировала суховатый юмор, а Лиза, немало удивив присутствующих, и даже саму себя, просто сыпала остротами. Возбужденная всеобщим вниманием и выпитым вином, она заставила всех корчиться от смеха, рассказывая одну за другой абсурдные, но правдивые истории. Виктор чуть было не подавился вином.

Серебрякова предупредила, чтобы он не пил слишком много. Завтра утром репетиция, на его пении могут сказаться последствия сегодняшних излишеств. «Он опьянеет даже от молока», — доверительно сообщила она Лизе, не обращая внимания на его протестующие возгласы. Ерунда, уверял Виктор, он ни разу в жизни не напился. Вера молча закатила глаза. «Ты права», — вздохнул он, отодвинув подальше полупустой бокал; Серебрякова одобрительно похлопала его по руке. В ответ он стал поглаживать ее ладонь Они нежно улыбались, не отрывая глаз друг от друга. Лиза уже решила, что между ними существует интимная связь. Сначала она подумала, что их связывает просто дружба, товарищеские отношения людей, проработавших много лет в одном театре, а теперь оказавшихся вместе на чужбине. Казалось совершенно естественным, что, когда они переговаривались, подбирая подходящую фразу на итальянском, называли друг друга на «ты». Но позже, глядя на подвыпившего Виктора, она поняла, что они любовники. Лизу немного шокировало, что Серебрякова с ее безупречными чертами, овальным личиком, продолговатыми зелеными глазами и длинными светлыми волосами (серебристыми, как и ее фамилия), выбрала себе такого непрезентабельного мужчину намного старше ее. Воистину, вкусы у всех разные. Маленькое открытие по непонятной причине расстроило ее. Дело не в ханжеской морали, хотя она знала, что у Серебряковой есть муж, и ее партнер тоже явно не был холостяком. Возможно, ее неприятно поразило то, что они даже не пытались скрыть свою связь. Например, пожелав доброй ночи сеньору Фонтини и зайдя в лифт, Вера закрыла глаза и положила голову на плечо Виктора; только неудобная повязка на руке помешала теснее прижаться к нему. Беренштейн обнял ее за талию и стал гладить волосы. Когда они вышли на втором этаже и попрощались с фрау Эрдман, он и не подумал убрать руку.

Здесь, в просторном номере, окруженная тишиной и нелепыми цветами, Лиза остро ощутила свое одиночество и ненужность. Перед тем как лечь, обнаружила на лице новую морщинку. Лиза рано проснулась и спустилась в ресторан задолго до того, как начали разносить завтраки. Она допивала последнюю чашку кофе, и тут показались Виктор и Вера. Вместе.

Когда объявился сеньор Фонтини, чтобы отвезти ее в оперу, они спустились в вестибюль, и он указал на горку чемоданов и шляпных коробок. «Это все дивы», — сообщил он. — «Видите, она путешествует налегке!» Серебрякова уезжала днем, сразу после репетиции. Она очень просила Лизу разрешить ей послушать ее пение. Лиза, слегка задыхаясь от нервного напряжения, молча улыбнулась, оценив деланно бесстрастный тон итальянца. Снаружи ее согрели теплые лучи весеннего солнца, потом она оказалась в прохладной кабине автомобиля, который доставит ее к зданию оперы, за два квартала от гостиницы. Она забыла первые фразы арии Татьяны, пришлось заглянуть в партитуру.

В артистической уборной тоже стояли цветы. Ее увлекли дальше, в примерочную, где в течение часа пытались подогнать под размеры костюма Веры, — так ей показалось. Лизу, не привыкшую, чтобы с ней обращались, как со звездой, все это так ошеломило, что она не проронила ни слова, пока ее дергали и теребили, словно пчелиную матку. Дивные платья придется укоротить, а в некоторых местах — удлинить. Потом ее утащили в гримерную, чтобы скрыть морщинки и создать впечатление гладкой девичьей кожи, а тем временем женщины из примерочной быстро подшивали наряды. В нее запихнули кофе; ее запихнули в платье. Им не нравились ее длинные, немного тусклые, начинающие седеть волосы. Совсем не нравились. Вечером ей выберут парик. Озабоченные охи дам вызвало ее слегка блестевшее от пота лицо. Лиза смущенно призналась, что у нее жирноватая кожа, и такое случается, особенно когда она нервничает.

И вот она на сцене. Ее приветствовали аплодисментами музыканты оркестра, хор, зеваки, несколько зрителей в партере (включая Серебрякову). Ленский, красивый молодой итальянец, осужденный в очередной раз пасть на дуэли от пули Онегина, поцеловал ей руку; так же поступил бородатый румын средних лет (придурковатый старый князь, муж Татьяны в последнем акте). Сеньор Фонтини представил ее тощему, язвительному и строгому дирижеру, знаменитому своим необычайным талантом и энергией, — человеку, перед которым Лиза почтительно преклонялась. Ему было уже за шестьдесят; всем своим видом он словно говорил: «Почему мне приходится мучиться с калеками и старухами?». Он произнес несколько лаконичных советов, почему-то на ломаном немецком языке. Лиза подошла к оркестровой яме, обменялась рукопожатием с концертмейстером. Онегин широко улыбнулся ей. Лиза кивком показала, что готова. Все, за исключением сестры Татьяны, Ольги, и мадам Лариной, поспешно ушли со сцены. Дирижер поднял палочку.

Позже, когда он постукивал о пюпитр, обращая внимание на ошибки, его недовольство вызвала лишь игра духовых. В адрес Лизы он пробормотал короткий комплимент. Серебрякова одобрительно кивнула и подняла большой палец кверху. Репетиция шла успешно. В ее исполнении были явные ошибки, но она как правило сразу же исправляла их. Стало ясно, что ей предстоит скорректировать движение по сцене и жесты с остальными певцами. «Все это появится очень скоро», — успокоил ее Виктор после того, как они закончили. — «Каждому заметно, что вы прирожденная актриса. Вы движетесь как балерина. Ну, конечно, вы в свое время почти стали балериной! Такое сразу бросается в глаза. Но главное — это настоящее пение! Какое счастье, что вы смогли приехать!» Вера бросилась на сцену и порывисто обняла ее здоровой рукой. «Обворожительно!» — воскликнула она. — «Великолепно!» Потом призналась, что во время сцены с письмом Онегину, у нее на глаза навернулись слезы. «Я впервые по-настоящему услышала ее!»

Великодушие знаменитой певицы так тронуло Лизу, что она даже не нашла слов, чтобы выразить благодарность. Она еще не оправилась от одного эпизода ближе к концу оперы, когда сама не смогла сдержать слезы. В той сцене она отвечала опечаленному Онегину, что все еще любит его, но ответное чувство пришло слишком поздно: она другому отдана и сохранит верность законному мужу. Дойдя до слов: «А счастье было так возможно!», она вспомнила студента из Санкт-Петербурга, которого любила всей своей страстной душой, как Татьяна Онегина. И совсем как герой поэмы Пушкина, этот человек отверг ее щедрый дар ради бесплодной мечты, иллюзии свободы. Она еще не закончила арию, когда на нее нахлынули непривычно яркие воспоминания. В какой-то момент она испугалась, что не сможет петь. Лиза злилась на себя. Настоящий исполнитель должен стремиться заставить плакать зрителей, но сам оставаться холодным и уж по крайней мере не хныкать.

Все же она снова испытала радость при мысли, что успешно справилась с некогда непреодолимым препятствием. Дирижер одобрительно кивнул ей; сеньор Фонтини воскликнул: «Браво!», правда, с довольно хмурым видом; а концертмейстер Моро выразил свое одобрение, постучав смычком по скрипке. Из оркестровой ямы раздалось еще несколько хлопков, потом все отправились освежиться. Позже предстояла еще одна репетиция. Вера и Виктор пригласили ее перекусить с ними в их любимой траттории неподалеку, где все довольно дешево, и быстро обслуживают. Серебрякова заявила, что не сядет на дневной поезд; теперь, когда она услышала, как поет Лиза, никто не заставит ее покинуть Милан до вечерней постановки. Виктор не скрывал своего ликования: на виду у рабочих сцены, он обнял Веру и нежно поцеловал в губы.

Во время легкого обеда, Лиза попросила у них помощи. Советы оказались настолько точны, что она не могла понять, как такое не пришло в голову ей самой.

Их беседу прервало неожиданное появление оборванного и тощего маленького попрошайки. Он умоляюще протянул руку. Лицо нищего обезобразила какая-то страшная болезнь. Прежде чем официанты успели прогнать его, Лиза отдала ребенку всю мелочь. Ужаснее всего, когда страдают дети. Новые друзья с грустью согласились с ней. Вот что больше всего заставляет верить в Советский Союз, заметил Виктор. «Конечно, сразу все изменить не удасться, еще сохраняется чудовищная бедность. Но мы наконец движемся в верном направлении».

Вера согласилась; их спокойная уверенность в завтрашнем дне произвела большое впечатление на Лизу. Они продолжали говорить о политике и музыке, — в основном о последней, — пока не настало время возвращаться на репетицию. Вера, извинившись, отправилась в отель передохнуть. Онегин и его бывшая Татьяна разыграли сцену нежности, задевшую Лизу; она отвернулась.

И вот, ее первое выступление в Ла Скале. Как только поднялся занавес, пришла спокойная уверенность в своих силах; когда она пела: «А счастье было так возможно», никакие эмоции ей не мешали. Зато с каждой минутой она все больше, почти на уровне инстинкта, вживалась в роль под влиянием вдохновенного пения и игры Беренштейна. Они поклонились публике под гром аплодисментов, почти овацию. Все стоящие за кулисами бросились поздравлять ее, но главным свидетельством удачи было то, что Онегин молча округлил большой и указательный пальцы буквой «о», словно говорил: «Отлично. Мы сработаемся». Лиза совершенно искренне сказала, что он замечательно выступал. Во время репетиций она так и не смогла решить, нравится ей манера пения Виктора, или нет, но на сцене он ее заворожил. Конечно, его голос уже начал «стареть», и разумеется он знал это; но признаки неумолимого физического увядания только добавили красок в его богатую палитру. Виктор отмахнулся от поздравлений, недовольно пожав плечами. «Был голос, да весь вышел. Я больше не могу взять верхние ноты. Это моя лебединая песня». Но Серебрякова, стиснув его руку, воскликнула: «Ерунда!»

Наклонившись, он шепнул Лизе: «Мы устраиваем небольшую вечеринку в нашем номере. В честь твоего первого, а ее последнего выступления в Милане. Приходи обязательно!» Наш номер! Она почувствовала себя оскорбленной. Такие вещи не следует выставлять напоказ. Однако она с благодарностью приняла приглашение, только сейчас ощутив (с опозданием на три часа), как перехватывает дыхание от нервного напряжения. Ей и в самом деле следует немного выпить и расслабиться. Переодевшись, они сели в автомобили и отправились в отель. «Наш» номер утопал в цветах, он оказался еще более роскошным и элегантным, чем ее собственный. Просторное помещение быстро наполнялось людьми, вскоре здесь стало негде протолкнуться; в воздухе клубился сигаретный дым, множество голосов сливалось в монотонный гул; официанты с подносами разносили вино.

Опустошив несколько бокалов, Лиза рассказала Виктору, как сначала боялась, что окажется слишком старой для роли. Он расхохотался и заявил, что в Киеве последнюю Татьяну пришлось доставить на сцену в кресле на колесиках! Зато он наверняка самый древний Онегин в мире! «У тебя как раз подходящий возраст. Сколько тебе? Тридцать пять, тридцать шесть? Так вот, в тридцать девять только приобретаешь свою лучшую форму, а ты легко сойдешь за восемнадцатилетнюю! Да, да, я совершенно серьезно! Но абсолютно седой старик пятидесяти семи в роли двадцативосьмилетнего молодого человека — это уже слишком даже для самого благодарного зрителя! Хорошо еще, что итальянцы с детства приучены верить в чудеса!» И он снова расхохотался.

К ним подплыла Вера, и Виктор объяснил, почему смеялся. «Но Лиза, дорогая, ты еще совсем свеженькая!» — воскликнула Вера. — «Поверь, твой голос стал намного лучше с тех пор, как я слышала тебя в Вене, а ведь я еще тогда восхищалась им. Ты обязательно должна приехать в Киев, правда, Виктор? Как только появлюсь дома, скажу нашему директору. Конечно, он знает о твоих успехах, и умрет от счастья, если заполучит к себе на сезон. Ты остановишься у нас. Мы придумаем, где тебя разместить поудобнее, несмотря на трудности, потому что», — ее зеленые глаза заблестели, — «я жду ребенка! Да, да, но это пока секрет. Ни одна живая душа не знает, кроме Вити и тебя, так что, пожалуйста, не говори никому. Потому-то я и уезжаю, — чтобы отдохнуть, — хотя страшно не хочу оставлять его одного. Присматривай за ним, хорошо? Мы так счастливы! Я почти довольна, что упала и сломала руку, хотя», — улыбка на мгновение поблекла, — «последствия могли быть гораздо серьезнее. Понимаешь, я все равно бы не выдержала целый сезон! Я думала, что смогу на время отказаться от выступлений, но теперь поняла, что не хочу. Никогда еще не чувствовала себя такой счастливой! Когда ты приедешь, у нас уже появится маленький!»

Ее радость заразила Лизу; Виктор тоже неловко улыбался. Вопросы морали — не мое дело, подумала Лиза; она знала лишь, что оба проявили к ней доброту и великодушие, и они ей очень нравились. Она сжала руки Веры и воскликнула, что страшно рада за нее, добавив, что очень хочет приехать, несмотря на то, что не сможет петь в Миланской опере. Но они уверили свою подругу, что здесь никаких проблем не предвидится: ее примут обратно с распростертыми объятиями. Потом ее похитил сеньор Фонтини, чтобы представить двум богатым покровительницам театра — старым дамам, у которых кости скрипели, словно сухие листья. Они суетились вокруг нее и охали. Она спаслась, воспользовавшись оживлением присутствующих: директор призвал всех к тишине. Потом произнес довольно невнятную речь, в которой приветствовал появление превосходной фрау Эрдман и с сожалением прощался с неподражаемой госпожой Серебряковой. Все подняли бокалы, выпили в их честь, а потом дирижер потребовал у дивы спеть на прощание. Его просьба встретила шумную поддержку. Крики стали громче: Серебрякова отказывалась, ее старались увлечь к роялю, где уже в нетерпении ждал Делоренци, дирижер (великолепный инструмент был частью обстановки, такой же стоял и у Лизы).

Наконец, прекрасная дива, — белая перевязь, словно часть вечернего туалета, составляла элегантное целое с черным шелковым платьем, — улыбаясь, позволила пронести себя через просторную комнату. Окруженная толпой друзей и обожателей, она перекинулась несколькими словами с Делоренци. Раздались безмятежные звуки вступления к «An die Musik» Шуберта; потом сопрано запела. Но собравшиеся не удовлетворились, и тогда, — Виктор достал откуда-то потрепанные ноты, — она исполнила трогательную украинскую балладу. Постоянно повторяющиеся, но с бесконечными вариациями, элементы вплетались в единую цепь мелодии, каждая фраза звучала звонко и ясно, прозрачно-чистая, как хрустальный бокал, полная тоски по щедрой земле родины. Все слушали как завороженные. Когда последние звуки растворились в воздухе, казалось, голос продолжал петь в сердце каждого. Собравшиеся были так потрясены, что никто не хлопал. Дирижер поднялся со стула, встал на цыпочки, — он отличался очень маленьким ростом, — и расцеловал ее в обе щеки.

Лизе стало совсем худо. Когда Вера запела, она начала задыхаться так сильно, что едва не выбежала из комнаты. Она подумала, что сейчас умрет. Дело совсем не в том, что она услышала, как один из музыкантов вполголоса сказал своему товарищу после исполнения Шуберта: «Вот это настоящий голос!» Лиза ничуть не завидовала; она сознавала, что никогда не сравнится с Верой, чье пение настолько близко к совершенству, насколько такое возможно на Земле, или даже на Небесах. Она не только преклонялась перед талантом Серебряковой, но искренне привязалась к ней, — возможно даже немного влюбилась, хотя знала ее всего один день.

В какой-то степени виноваты духота, сигаретный дым, громкие крики и теснота. Но главной причиной оказались слова Веры о том, что она ждет ребенка: приступ начался, когда дива с восторженным видом раскрыла свой секрет. По какой-то неведомой причине, новость ужасно потрясла Лизу. Когда Вера закончила балладу, Лиза пробралась к ней и задыхающимся полушепотом поблагодарила за замечательное пение и вечеринку. Но теперь она должна прилечь, потому что дым действует на горло. «Ты не подождешь газетных отзывов?» — разочарованно спросила Вера.

Укрывшись в тиши своего номера, где из-под толстого ковра, покрывавшего пол, доносились лишь приглушенные голоса снизу, Лиза распахнула окно и судорожно втянула в себя воздух. Она понемногу начала приходить в себя. «Может быть, я по натуре просто озлобленная старая дева?» — подумала она, раздеваясь. Лиза постоянно ворочалась, металась, и заснула, когда сквозь занавески уже заблестела заря. Ей приснилось, что она стоит у глубокого рва, заполненного бесчисленными гробами. Прямо под ногами она видела сквозь стеклянную крышку одного из них обнаженный труп Веры. Она оплакивала подругу, стоя в длинном ряду скорбящих, а над головой уже раздавался грохот. Лиза знала, что вскоре оползень обрушится на нее и похоронит заживо, но зазвонил телефон и она проснулась. Это была Вера; она спрашивала, все ли в порядке, потому что на вечеринке Лиза задыхалась и выглядела совсем несчастной. Лиза сказала, что ее сейчас мучил кошмар, и поблагодарила за то, что ее разбудили.

«Хорошо, теперь забудь о плохих снах и остальной ерунде — нам только что принесли газеты. Отзывы превосходные! Честное слово! Именно таких ты и заслуживаешь. Мы скоро спустимся позавтракать: мой поезд отправляется через час. Вставай быстрее и присоединяйся к нам. Мы захватим с собой газеты. Витя хочет с тобой поздороваться». После небольшой паузы, низкий голос Беренштейна с чувством произнес: «Привет!» Потом трубку повесили. Она спрыгнула с постели, чувствуя прилив бодрости, забежала в ванную и быстро оделась. Лиза добралась до ресторана даже немного раньше своих друзей. Они протянули ей газеты, открытые на той странице, где помещаются театральные обзоры. Прежде чем она начала читать, Вера успокаивающе взяла ее за руку и сказала: «Ты только помни, что критики здесь ужасные циники. Поверь мне, это хорошие отзывы, лучше, чем были у меня, — правда, Витя?» После секундного колебания, он кивнул.

Лизе рецензии вовсе не показались хвалебными, скорее наоборот. «С сожалением вынуждены отметить, что обладательница двух здоровых рук, Эрдман, выглядела слабее однорукой Серебряковой», — писал один из обозревателей. Другой назвал ее голос «сырым и провинциальным» и отметил, что в ее пении больше эмоций, чем чувств. Бесспорно, имелись и благожелательные отзывы: «умелое исполнение», «достойная уважения попытка», «сцена с письмом Онегину сыграна и исполнена с подлинным чувством», «внушительный потенциал». «Поверь мне, здесь это считается очень хорошими отзывами», — убеждала ее Вера. Она снова сжала ей руку: друзья видели, что Лиза расстроена.

Но она так переживала вовсе не из-за рецензий. Они и в самом деле оказались совсем не плохими. Ее еще до приезда предупредили о миланских критиках, она знала, что в словах Веры есть доля правды. Нет, просматривая газеты, она испытала потрясение, и теперь злилась на себя за ужасную глупость. Один из обозревателей написал: «Совершенно уникальная артистическая и музыкальная слаженность дуэта Беренштейна-Серебряковой возникла во многом благодаря их долгой совместной работе в Киевской опере, но без сомнения, главная причина состоит в том, что они супруги». Теперь она вспомнила, где впервые увидела фамилию Беренштейн — в статье, посвященной диве. Серебрякова, конечно, ее сценический псевдоним. Теперь это казалось очевидным. Почему она решила, что они любовники? Позднее Лиза просмотрела программу, врученную ей сеньором Фонтини в день приезда: там все было написано черным по белому. Она тогда прочитала ее, но по непонятной причине пропустила это место.

Вера, быстро покончив с кофе, вскочила, наклонилась, чтобы обнять и поцеловать на прощание Лизу. Муж набросил на нее красную накидку, застегнул на спине; она объявила, что ждет Лизу в Киеве в следующем году. «Не провожай меня. Заканчивай завтрак. Удачи! Скоро увидимся!»

В свой первый выходной, Лиза посетила мессу в Соборе, но грандиозное сооружение давило на нее, и она твердо решила больше здесь не появляться. Все слишком официально. Она предпочитала маленькие неприметные храмы на окраинах: там намного легче проникнуться верой. Даже в Вене слишком много католиков, и все же там Церковь не присутствует всюду, как в Италии. Невозможно верить в насаждаемую повсеместно и непоколебимую в своей уверенности доктрину. Даже «Тайная вечеря» Леонардо, которая украшала монастырь неподалеку, заставила содрогнуться. Безупречная симметрия. Люди едят совсем не так.

Наверное, чем ближе ты к Богу, тем труднее в Него поверить. Вот причина предательства Иуды, и истории с Петром. Возвращаясь в отель под свежим впечатлением от «Тайной вечери», ей пришлось пройти мимо стоящих в ряд на краю улицы зловонных писсуаров. Хотя она отвернулась и ускорила шаг, краем глаза заметила две торчащие над верхним краем жестяной «коробки» головы. Мужчины с грубыми, обветренными лицами оливкового цвета, переговаривались как ни в чем не бывало. Она поздно спохватилась, и в голову успела прокрасться кощунственная мысль: вот стоят Иисус и Иуда с задранными хитонами, облегчаясь после последней трапезы, и увлеченно беседуют между собой. Как, наверное, трудно было Иуде, одному из приближенных Иисуса, признать в Нем Сына Божия. Еще труднее Марии на небесах рядом с Ним. Значит, для Него самого это тем более невозможно. Торчать там как какой-нибудь Борис Годунов… Его, наверное, давно тошнит от всякой «священной» фальши.

Бунтарский порыв прошел, но оставил ее в мрачном настроении. Перед тем как написать открытку тете, она внимательно посмотрела на картинку: нечеткую фотографию Плащаницы, хранящейся в Турине. Лиза не впервые видела ее репродукцию, и часто размышляла, действительно ли это подлинный плащ Иисуса. Но здесь такие мысли воспринимались по-другому, ведь реликвия находится совсем недалеко. Она решила, что, если посмотрит на нее вблизи, снова обретет веру, и когда выдался еще один свободный день, поехала в Турин.

Она взяла с собой Люсию, свою дублершу, — девушку из хора, чей катастрофический провал в роли Татьяны стал причиной срочного приглашения Лизы. Уроженку Ломбардии с роскошными иссиня-черными волосами, сочными алыми губами и лучистыми черными глазами, прикрытыми длинными ресницами, выбрали скорее за внешность, чем из-за ее вокальных данных. Никто не ожидал, что Серебрякова, знаменитая своим железным здоровьем, заболеет хоть на одно выступление. Но судьба подарила Люсии шанс стать звездой, и она его упустила. Гордые родители и шестеро братьев и сестер в тот вечер стали свидетелями того, как ее освистали. Лиза хорошо понимала, какое ужасное унижение перенесла девушка, и приложила немало сил, чтобы сблизиться с ней и попытаться хоть немного восстановить веру в себя. Опасаясь показаться навязчивой, она повела себя подчеркнуто строго и «официально», заявив, что хочет порепетировать с ней несколько арий. Девушка, естественно, вначале держалась отчужденно и даже недружелюбно; но она страстно любила музыку. Часы, потраченные на разучивание партитуры и совместные репетиции, оказались настолько захватывающими и важными, что девушка совершенно изменила свое отношение к певице. Лиза, в свою очередь, с большим удовольствием помогала ей исправить недостатки в технике исполнения: у Люсии оказался неплохой голос, с помощью Лизы она добилась явных успехов. Если девушке снова придется выступать, теперь она вполне способна справиться.

Лиза считала эти уроки важными, потому что приступ астмы после первого выступления, — к счастью, продолжавшийся недолго, — заставил подумать о том, что когда-нибудь она не сможет появиться на сцене. Так что, кроме чистой благотворительности, у нее имелись чисто профессиональные причины помогать дублерше.

Теперь их связывала крепкая дружба, к которой у Люсии примешивалась немалая толика преклонения, а у ее наставницы — материнской нежности, ведь девушке не исполнилось еще и двадцати. Люсия была истовой католичкой и хорошо знала Турин; когда Лиза предложила вместе с ней совершить «паломничество», она с радостью согласилась.

И вот она перед ними. Конечно, подлинная Плащаница недоступна для глаз верующих, стоявших, как и они, когда были в Соборе, на коленях перед одетой в железо святыней. В музее висит ее точная копия в натуральную величину; четко видны следы от гвоздей и бичей, и даже подлинные черты Христа. Все это в свое время проявилось не на фотографии, а на ее негативе. Рядом с ними монахиня, по щекам которой струились слезы, не отрывала взгляда от отпечатка лица Спасителя. Вновь и вновь осеняя себя крестом, она бормотала: «Ужасно! Ужасно! Ужасно! Грешные люди! Грешные, грешные люди!» Лиза расчувствовалась. Изможденное, искаженное мукой, и все же величественное лицо и тело; руки, словно в порыве присущей человеку стыдливости, прикрывают гениталии. Пристально вглядываясь в изображение, она прониклась уверенностью, что видит подлинные черты Иисуса.

Вернувшись в Собор, она отправилась в исповедальню и сказала священнику, что, увидев копию Плащаницы, она больше не верит в Воскрешение. Немного подумав, святой отец объявил, что не следует судить так скоро о чем-либо, тем более из-за реликвии, чья подлинность никем не установлена. «Мы не утверждаем, что это Плащаница Иисуса. Только, что она могла принадлежать Ему. Если вы считаете ее фальшивкой, это никак не связано с верой в Воскрешение». «Но, в том-то и дело, святой отец, что я уверена в ее подлинности».

По голосу она поняла, что исповедник озадачен. «Почему же вы тогда говорите, что потеряли веру?»

«Потому что человек, которого я увидела, умер. То, что выставлено в музее, напоминает засушенные цветы».

Священник посоветовал вернуться домой и помолиться в тиши комнаты.

Лиза исповедовалась и своей юной подруге. Они сидели на скамейке у реки, подкрепляясь хлебом и сыром и греясь на солнце, прикрытом темными облаками. На сей раз Лиза поделилась житейскими проблемами. Она рассказала девушке о всех своих несчастьях: холодных отношениях с отцом и (что не так важно) братом, неудаче с балетом, частью из-за плохого здоровья, но главное — из-за отсутствия таланта, разводе с мужем, вопреки до сих пор сохранившемуся убеждению в нерушимости брака. Она завидовала Люсии, ее большому дружному семейству, чья любовь поддерживала девушку, ее юности и красоте, залоге будущей счастливой семейной жизни. Сама Лиза поздно начала заниматься пением и долго болела, ей придется смириться со статусом просто хорошей исполнительницы, а у Люсии по крайней мере есть надежда когда-нибудь стать великой.

«Как вы можете обходиться…» — девушка опустила голову, залившись краской от собственной дерзости.

«Ты хочешь сказать — обходиться без любви? Ну, я стараюсь больше не думать о таких вещах. Да, было нелегко. Я не лишена… чувств, уверяю тебя. Хороший способ — полностью увлечься нашей работой».

«Я никогда не смогу так ей увлечься», — девушка лукаво опустила глаза на свое обручальное кольцо.

«Ты очень мудро поступаешь, дорогая».

Они помолчали. Лиза не могла отделаться от навязчивой мысли, что, не прикройся так деликатно Иисус, церковь не смогла бы выставить Его образ на всеобщее обозрение.


«Хорошо, что Рим так далеко отсюда», — сказала она однажды Виктору. — «Если бы я туда отправилась, стала бы атеистом, как ты!» Беренштейн заявил, что он вовсе не атеист. Невозможно вырасти на Кавказе, провести детство под небом, усеянным тысячами ярких звезд, и не поверить в Бога.

Его слова пробудили в ней желание отдохнуть среди спокойного величия гор. Можно добраться до Комо и успеть обратно в течение дня. Она предложила Виктору поехать вместе. В глазах, прикрытых толстыми стеклами очков, сразу вспыхнул огонь; на мгновение в них словно отразились снежные пики его родины.

И вот, в безоблачный июньский день, они пьют чай на веранде отеля, расположенной над искрящимся озером, а вокруг, словно декорация, — призрачные силуэты гор. Она ощущала такую легкость, словно вот-вот следит со своего места и поплывет над сверкающей водой. Несущий прохладу ветерок подхватит ее невесомое тело. Виктор тоже чувствовал себя счастливым, потому что оказался в горах. Кроме того, он получил письмо от Веры. У нее прекрасное настроение, правда, она скучает по мужу. Той же почтой Лиза получила от подруги подарок, — копию «Херсонесса» Леонида Пастернака. Она как-то сказала Вере, что это место на берегу Черного моря имеет для нее особенное значение. Трогательный знак внимания.

За чаем Виктор перечитывал письмо. Некоторые строки вызвали улыбку, он декламировал их Лизе. «Милый, я купила специальный корсет. Когда приедешь, я уже растолстею, как свинья». Он так счастлив на закате дней неожиданно стать отцом! Как сильно он скучает по Вере! Какой непереносимой оказалась бы разлука, не будь рядом Лизы! Его первая жена и десятилетний сын погибли во время Гражданской войны. В их дом попал снаряд. Виктор до сих пор не мог говорить об этом. Пока не встретил Веру, он думал, что в его жизни уже ничего не произойдет.

Они решили прокатиться на фуникулере. Он без умолку рассказывал о жене, долгожданном ребенке, прерываясь лишь для того, чтобы указать на особенно живописный вид. При ней он никогда не проявлял такой разговорчивости. Вообще, без Веры в роли посредника, общаться с ним оказалось нелегко. Он редко открывал рот, разве что в пьяном виде, а жена строго-настрого запретила ему пить. Но сегодня, высоко в горах, он наконец стал самим собой, хотя мысли его шли лишь в одном направлении, как вагон по рельсам. Лизе самой не хотелось говорить, она старательно улыбалась и кивала ему в ответ, наслаждаясь пейзажем.

Они вернулись в городок поздно вечером, но оба не хотели спешно уезжать. Он предложил попробовать снять номер в прекрасном отеле, где они пили чай. «Мы свободны до завтрашнего вечера», — убеждал он Лизу. — «Мы не собственность Фонтини, хотя сам он так думает! Да и этот тщеславный коротышка, Делоренци! Теперь я понимаю, чем тебе не нравится в Милан. Ужасный город! Ну и черт с ними всеми, давай останемся здесь на ночь!»

Справившись с удивлением, Лиза согласилась. «Отлично», — сказал он, бросился в отель, и, когда вернулся, сиял от радости: удача!

«Но я ничего с собой не захватила!» — внезапно вспомнила она.

«Что тебе нужно?»

Она подумала. «На самом деле, только зубная щетка и паста».

«Жди здесь». Через три минуты Виктор вернулся с двумя бумажными пакетами. «Теперь у нас есть багаж», — засмеялся он. — «У меня запросы больше твоих, мне требуются еще бритвенные принадлежности!»

Портье и швейцар оглядели их, даже не скрывая своих подозрений; поднимаясь на лифте, они от души повеселились. Обосновавшись в своих номерах, спустились и, не торопясь, поужинали. Ресторан оказался переполненным, но он казался таким просторным и величественным, что отдыхающие невольно старались просто поглощать еду, или по крайней мере, беседовать потише. Приступ разговорчивости Виктора прошел; они молча сидели рядом, но оба испытывали особое ощущение дружеской близости, а не неловкость, как прежде. Они любовались видом озера из двухстворчатых окон. По неподвижной зеркальной поверхности пробежала рябь, словно вода тянулась к закатному солнцу. Позже они прошлись по берегу. Быстро опустилась ночь, окружающие горы обесцветила темнота, наконец их вершины стали заметны только по тому, что их черная масса заслоняла звезды: на небе зажглись тысячи сверкающих огоньков. Лиза ощутила, как бремя Плащаницы спало с плеч, освободив ее от сомнений. Какими бы пошлыми ни казались слова Виктора, он оказался прав: посмотрев на такие звезды, невозможно не поверить, что в существование некой Сущности.

Проводив до двери, он неожиданно привлек ее к себе и крепко поцеловал в губы. «Я ждал этого момента несколько недель!» Он тихонько рассмеялся. «Они такие… такие сочные, такой соблазнительной формы! Вера меня простит! Надеюсь, ты не обижаешься? Увидимся утром».

Он никогда не спрашивал ее о прошлом, но когда за завтраком она обронила, что «наверное, наполовину еврейка», явно заинтересовался. На обратном пути в Милан, во время приятного путешествия на поезде, Лиза неожиданно для себя стала рассказывать Виктору такие вещи, которыми раньше ни с кем не делилась. Он не очень хорошо умел говорить, но прекрасно слушал; она так нуждалась в человеке, которому можно довериться, достаточно близком, но не связанным с ней ничем, кроме дружбы. Поездка в Комо помогла освежиться, восстановить силы, и продержаться оставшиеся двенадцать дней сезона.

За неделю до завершения срока контракта, накануне дневной постановки она симулировала приступ мигрени. Выступать пришлось Люсии, и девушка успешно выдержала испытание. Вдохновленная результатом, Лиза продлила свое «недомогание» до вечера. Снова пела ее ученица. Виктора, а главное, сеньора Фонтини и Делоренци, сильно впечатлил неожиданный прогресс дублерши.


2

По дороге в Киев, Виктор остановился на ночь в Вене у Лизы и тети. Он объявил, что пожилая дама просто очаровательна и может служить образцом европейской культуры. На самом деле, она вовсе не такая пожилая, ее состарили мучительные приступы ревматизма. К счастью, болезнь не затронула рук, так что она могла показать свое умение и талант в игре на пианино. Она сетовала на болезнь, из-за которой не поехала вместе с племянницей в Милан, и упросила их продемонстрировать хоть малую толику того, что она пропустила. Под ее энергичный аккомпанемент, Виктор и Лиза исполнили финальную часть оперы со страстью и подлинной непосредственностью, которой им все же недоставало на сцене. Увы, все хорошее приходит слишком поздно!

Несколько месяцев с момента приезда Лизу, впервые за долгие годы, обуревали плотские желания. Однажды вечером после выступления ее провожал домой сын одной из подруг тети, привлекательный, но пустой и самовлюбленный молодой человек чуть старше двадцати. Он упросил ее остановить такси у его дома, «чтобы пропустить стаканчик-другой на ночь». Лиза сказала, что у нее началось «недомогание», но юноша заявил, что если она не против, ему все равно. Вообще-то, она была против, подобные вещи казались уродливыми и отвратительными, но позволила ему настоять на своем. Инцидент немного успокоил сексуальный голод, — и это все, что о нем можно сказать, — причем обошлось без галлюцинаций, непременных спутников ее интимных моментов. Без сомнения, они не мучили ее потому, что зачать в подобном состоянии невозможно.

Однако Лиза чувствовала себя униженной, потому что юноша не испытывал ничего, кроме извращенного любопытства и тщеславия. Она отказалась от всяких контактов с ним, но через месяц снова посетила его квартиру. Когда все закончилось, он стал безжалостно и грубо допрашивать ее о прежних любовниках. Она, конечно, ничего ему не сказала, зато, вернувшись домой и проверив, не нуждается ли в чем-нибудь тетя, честно ответила на его вопросы самой себе. Результат неприятно поразил ее. Она спала, разумеется, со своим мужем Вилли и Алексеем, петербургским студентом, ее первой и, наверное, единственной любовью. Хорошо, но чем можно оправдать другие связи? Молодой офицер, соблазнивший семнадцатилетнюю девушку в поезде по пути из Одессы в столицу. Очевидно, во многом виновато отсутствие раздельных купе в русских вагонах; кроме того, дьявольский в своей дерзости порыв к независимости, опьяняющее чувство несущегося сквозь ночь состава, и непривычка к шампанскому. Но на самом деле, это было просто бесстыдное любопытство, желание «попробовать». Такая же краткая, бессмысленная и похотливо-животная, но осложненная острым привкусом адюльтера, связь с музыкантом из оркестра, — она провела с ним ночь вскоре после мобилизации мужа. Через несколько лет случайно встретила его в Гайстене и, ошеломленная, не смогла даже заговорить с ним. Наконец, этот юный денди, оставивший после себя сознание нелепости и постыдной мерзости случившегося. Итого, включая мужа, пятеро! Много ли женщин в Вене отличаются подобной неразборчивостью, за исключением представительниц низших сословий, торгующих своим телом? Хорошо еще, что она больше не чувствует желания исповедоваться. Так или иначе, сегодняшний случай — последний. Пятнадцать лет она «сублимировала» желания, — вплоть до нынешней постыдной связи, — и знает, насколько спокойнее хранить чистоту. Или просто безразличие бесполого существа.

После удачного дебюта в роли звезды миланской сцены, популярность Лизы заметно выросла; она постоянно выступала в опере, давала сольные концерты, и полностью посвятила себя музыке. Она часто получала весточки из России. В одном из писем Виктор сообщил новость, которая особенно обрадовала ее. Он согласился исполнить партию Бориса Годунова в будущем году в Киеве, — как баритон, он умер, это будет его лебединая песня, — и дирекция с энтузиазмом согласилась на его предложение пригласить Лизу на роль Марины Мнишек, польской жены Самозванца. Скоро должно прийти официальное письмо. Они с нетерпением ждут встречи. Вера обвела рамочкой слова «лебединая песня» и приписала внизу: «старая история!». Она добавила от себя несколько строчек: как замечательно увидеть Лизу в Киеве, на нее саму уже не налезает ни одно из платьев, но к приезду подруги она снова станет стройной и встретит ее с толстощеким младенцем на руках.

Но примерно месяц спустя, появилось еще одно письмо, где, несмотря на теплый дружеский тон, между строк проглядывал иной, зловещий смысл. Постановка отложена, поскольку оперу сочли не соответствующей современным запросам. Виктор и Вера очень расстроены, они в любом случае будут рады видеть ее, но, очевидно, лучше на какое-то время отложить поездку, пока младенец не подрастет, а Вера немного освободится. К тому времени, возможно, дирекция решит все-таки одобрить «Годунова». Правда, Виктор уже не исполнит ведущей партии, он решил прекратить выступления.

Лиза послала им голубой детский свитер, который сама связала. Она ответила, что все понимает, и в любом случае, не смогла бы оставить тетю одну, — приступы ревматизма усилились.

Через две недели пришло письмо, которое ошеломило ее, словно неожиданный удар по лицу. Вера умерла при родах. Причина — неудачное падение в Милане. Правда, так считал только Виктор. Ребенок здоров. Мать Виктора сразу же покинула свой дом на Кавказе и приехала, чтобы ухаживать за внуком. Он очень старая, но все еще крепкая; ее помощь очень пригодится. Говорят, младенец — точная копия матери. Виктор не может поверить, что любимая умерла. Он выбросил все грампластинки с ее записями, потому что не способен слышать знакомый голос и сознавать, что ее больше нет. Но стоит включить радио, — а там Вера поет колыбельную Брамса.

На следующий день в венских газетах появились сообщения о смерти знаменитой певицы, словно кто-то спешил подтвердить содержание письма.

Лиза проплакала несколько суток. Казалось невероятным, что она способна испытывать такое безутешное горе, так тосковать по подруге, которую видела всего один день. Она не знала, что ответить Виктору. Снова и снова садилась за письмо, но обычные выражения скорби и сочувствия казались невыносимо фальшивыми, хотя шли из глубины сердца.

Она оплакивала Веру и после того, как прошло первое потрясение. Зимой того же года пришли новости из Ленинграда о смерти Людмилы Кедровой, ближайшей подруги, бывшей преподавательницы в Мариинке. Они переписывались много лет, несмотря на периодические осложнения политической ситуации. Лиза ни разу не забыла о дне рождения своего крестника. Людмиле исполнилось всего пятьдесят; ее убил рак. Уход из жизни двух близких людей, оставшиеся без матери дети, — эти мысли терзали ее, не переставая.

Какое-то время, она тоже болела, — снова, через много лет, дали о себе знать боли в груди и внизу живота. Последствия испытанного горя, решила она; странно только, что гибель Веры расстроила ее намного больше, чем смерть давней подруги. Возможно, вместе с ней она оплакивала и свою судьбу? Вера ассоциировалась с единственным днем в ее многолетней карьере, когда с ней обращались, пусть это было незаслуженно и даже нелепо, как с важной персоной. С тех пор, хотя она выступала гораздо чаще, чем до поездки в Милан, ничего по-настоящему серьезного ей сделать не удалось. А теперь предложений все меньше и меньше. Она однажды проснулась и обнаружила, что перешагнула сорокалетний барьер. Остальные поняли это много раньше. Она стала одной из тех, кто так и не сумел подняться выше среднего уровня; немногие желали включить ее в свою постановку. Конечно, для такой как Патти, Галли-Курци или Мельба, в сорок лет все только начинается; но если ты просто талантлива — это смерть. По крайней мере, так она чувствовала; ей казалось, что петь она тоже стала неважно. Лиза сознавала, что ее навязчивые страхи беспочвенны, что это ненормально, и объясняла их тем, что стала жить полноценной жизнью только после тридцати, поэтому болезненно воспринимала каждый прожитый год. То ли из-за периодических неприятностей с дыханием, то ли просто потому, что она перестала верить в себя, голос потерял былую чистоту. Вдобавок ко всему, у нее начались проблемы с зубами. На некоторые дантисту удалось поставить золотые пломбы, но четыре пришлось удалить. Вставная челюсть больно задела самолюбие и сказалась на голосе. Какая нелепость — петь «Liebestod», сознавая, что у тебя искусственные зубы!

Даже больше, чем смерть подруг, ее преследовали мысли о событии, которое произошло в другой стране и лично ее никак не коснулось. В Дюссельдорфе судили и приговорили к казни убийцу, от рук которого погибли десятки людей. Дело в силу разных причин оказалось сенсационным, поэтому широко освещалось прессой, в том числе, австрийской. Преступник убивал без разбора мужчин, женщин и детей, хотя в основном его жертвами становились девушки и маленькие девочки. Он держал в ужасе весь Дюссельдорф, и когда его, наконец, поймали, общественное возмущение было так велико, что властям пришлось использовать заржавевшую гильотину, — первая смертная казнь в Германии за много лет. Австрийские газеты, каждая на свой лад, — от крикливо-сенсационного стиля желтой прессы, до серьезных рассуждений солидных изданий, — активно включились в разгоревшийся спор о допустимости высшей меры наказания. Конечно, такая тема никого не оставила равнодушным; у каждого имелось свое мнение, каждый считал свои взгляды абсолютно верными.

Лиза очень переживала из-за убитых детей, но отказывалась признавать право отнимать жизнь. Многие из друзей разделяли ее взгляды. Другие с такой же страстью и убежденностью в своей моральной правоте, доказывали, что маньяков вроде Куртена следует уничтожать, как бешеных собак. Спорили яростно. Одна из подруг Лизы, школьная учительница Эмма, в нормальном состоянии сама доброта и кротость, внезапно побагровела и, вне себя, выбежала из кофейни, где они сидели. Перед этим она швырнула Лизе на колени бульварную газету, где смаковались самые омерзительные подробности дела. Пришлось то и дело сдерживать приступы тошноты, но она заставила себя дочитать статью до конца.

Как и следовало ожидать, у преступника было неописуемо ужасное детство: десять детей в одной комнате с родителями, отец алкоголик-психопат, они питались собаками и крысами, мальчика изнасиловала старшая сестра. В школьные годы Куртен занимался мастурбацией и мучил животных. Все это лишь доказывало, что он не по своей вине превратился в чудовище. Однако вторая часть статьи заставила задуматься, не стала ли смерть лучшим выходом для самого несчастного. Он убивал, чтобы напиться свежей крови. Однажды ночью, не сумев найти себе жертву, он так терзался от неудовлетворенного желания, что подобрался к спящему на озере лебедю, отрезал голову и высосал кровь. Утверждали, что перед казнью он выразил надежду, что, когда упадет нож гильотины, он успеет услышать звук хлынувшей крови.

В статье приводились другие страшные подробности. Через много месяцев после убийства, он выкапывал тела жертв и совокуплялся с трупами. Еще чудовищней в своей обыденности показалось то, что он продолжал безмятежно жить со своей женой, которая так до конца и не подозревала о его тайных занятиях и страстях. Но именно образ лебедя и последние слова убийцы преследовали Лизу несколько недель, словно кошмар наяву. Иногда она замирала посреди улицы, перед глазами возникал спящий лебедь, несущееся вниз темное лезвие.

А сознание того, что только по милости Бога она стала Елизаветой Эрдман из Вены, а не Марией Ханн из Дюссельдорфа! Вот она просыпается одним погожим утром, полная энергии и сил, предвкушая маленькие радости сегодняшнего дня, — покупку косметики, танцы… знакомится с милым обаятельным мужчиной, потом совместная прогулка по лесу, а дальше… Дальше — ничего. А если (страшно даже представить себе), она родилась бы Петером Куртеном… Подумать только, провести всю жизнь, единственную, подаренную тебе Богом, в шкуре маньяка-убийцы… Однако мысль, что кто-то обречен сыграть роль Марии, или ее убийцы, полностью отравляла радость от того, что она стала Эрдман…

Из газеты Эммы она узнала, что когда Куртена еще искали, по всей Германии допросили больше миллиона мужчин. Однако убийцы среди подозреваемых не оказалось; даже прокурор на суде признался, что обвиняемый казался «довольно приятным человеком». Пока он сидел в тюрьме, пришло несколько тысяч писем от женщин. Примерно половина содержала угрозы страшных пыток, а остальные — признания в любви. Лиза плакала, читая все это; плакала снова, когда сидела с тетей Магдой. Та решила, что племянница до сих пор горюет по умершим подругам, и пожурила за неспособность отвлечься от прошлого и жить сегодняшним днем.

Но ведь она думала как раз о сегодняшнем дне. Хотя убийцы больше нет (Лиза молилась, чтобы там, куда попадают после смерти, он преобразился в иного Петера Куртена), где-то, прямо сейчас, другое чудовище обрекает на самые ужасные пытки такое же человеческое существо.

Лишь много недель спустя она снова погрузилась в свою обычную жизнь, а мучительная боль постепенно превратилась в периодические недомогания. Заголовки, напоминающие о деле «дюссельдорфского монстра» давно уже исчезли из газет, девятидневная пища для любителей сплетен, а ей еще долго не давали покоя страшные видения: лицо маленького мальчика, лежащего на матрасе в комнате, где живут еще одиннадцать человек; застенчивый добрый мужчина в очках, которого уважали сослуживцы и любили дети; и белый лебедь, устроившийся на ночь на краю озера, чтобы крепко заснуть и уже никогда не проснуться.


Однако надо было помогать тете принимать ванну и одеваться, ходить по магазинам, исполнять «Liebestod»; не забыть посетить дантиста, навестить подругу в больнице, отрепетировать новую роль, вызвать водопроводчика, чтобы что-то сделал с лопнувшей трубой; подписать рождественские открытки, купить и отправить подарки совершенно чужому семейству брата в Америку, а потом сделать то же для более близких в прямом и переносном смысле людей; приобрести новую зимнюю шубу; составить благодарственные послания.

Она постоянно переписывалась с Виктором, стараясь ответить на вопросы «о вечном», обуревавшие его в последнее время: о сущности бытия и смерти, о жизни за пределами земного существования. Правда, она сама сейчас испытывает большие сомнения, чем когда-либо, написала она ему. Все же Виктору помогала ее дружеская поддержка в черный период жизни. Причем последнее относилось не только к личным обстоятельствам: он намекал на то, что обстановка внутри страны сильно осложнилась.

В это беспросветное время болезней и смерти, внезапно напомнило о себе давно почившее и забытое прошлое, и воскресил его не кто иной, как Зигмунд Фрейд. Нежданно-негаданно пришло письмо, в котором профессор сообщал, что с неизменным интересом и удовлетворением следил за ее удачными выступлениями на сцене Ла Скалы, надеется, что карьера певицы сейчас протекает не менее успешно, и ее здоровье в порядке. Сам он «угасает постепенно, но, к сожалению, довольно болезненно», после неоднократных операций в ротовой полости. Протез, который он вынужден носить, просто чудовищен. Несмотря на чрезвычайные затруднения, он продолжает работать, и недавно закончил ее историю болезни, которую должны опубликовать во Франкфурте вместе с заметками, которые она написала. По этой причине он и беспокоит ее. Не будет ли она так любезна прочитать приложенную статью, а также ее тексты, перепечатанные с оригинала (она наверняка уже забыла их), и сообщить, есть ли у нее какие-либо возражения? Разумеется, он сохранил анонимность, однако для полной уверенности нуждается в ее разрешении на публикацию. За книгу полагается небольшой гонорар, и он проследит, чтобы она получила половину от общей суммы, за свой существенный вклад в разработку труда.

Лиза как раз тогда мучилась со своей новой вставной челюстью и с особым сочувствием отнеслась к неизмеримо большим страданиям профессора. Его судьба послужила уроком: ни при каких обстоятельствах нельзя жаловаться на жизнь. Лиза живо представила, каким несчастным он себя чувствует из-за невозможности курить сигары, — он упомянул подобный запрет в письме, как возможно, самое неприятное следствие заболевания раком и необходимости носить уродливое приспособление вместо гортани.

После завтрака, поставив сушиться вымытую посуду, Лиза закрылась в спальне вместе с толстым пакетом, который пришел с письмом. Она пробыла там допоздна (в тот день она выступала), покинув комнату только для того, чтобы наспех приготовить тете обед. Тетя Магда, сохранившая острое зрение и наблюдательность, заметила, что ее племянница плакала и почти ничего не ела. Она решила, что причина кроется в письме и увесистой посылке от профессора Фрейда, и мудро воздержалась от комментариев. Лиза потратила столько сил. чтобы написать ответ, что ей нечего было дать зрителям во время вечернего представления, и ее выступление оказалось, по выражению одного критика, «бесцветным».


Кв. 3

4 Леопольдштрассе

29 марта 1931 г.

Дорогой профессор Фрейд!

Ваше неожиданное письмо стало потрясающим сюрпризом. Правда, к радости примешивалась немалая толика боли. Я рада получить весточку от человека, которому стольким обязана. Боль вызвана тем, что снова приходится ворошить старое. Нет, я нисколько не сожалею ни о чем: это способствовало исцелению.

Мне очень жаль, что Ваше здоровье оставляет желать лучшего. Уверена, лечащий врач поставит Вас на ноги. Мир слишком нуждается в Вас, чтобы позволить «постепенно угаснуть», не говоря о боли, которая Вас мучает. Вы любезно интересовались здоровьем тети и моим собственным. Тетя Магда чрезвычайно страдает от ревматизма, однако не утратила жизнерадостности и остроты ума, а я хорошо себя чувствую. К сожалению, прошедший год принес иные огорчения. Моя петербургская подруга, Кедрова (Мадам Р.) умерла прошлой зимой, оставив мужа и четырнадцатилетнего сына (моего крестника, которого я так никогда и не увидела). Еще одна близкая подруга погибла во время родов. Я думала о детях, оставшихся без матери; чтение «Фрау Анны» напомнило мне о трагедии в Вашей семье. Надеюсь, Ваши внуки живы и здоровы. Наверное, они уже совсем выросли. Некоторое время меня не покидало ужасное ощущение, что один из них ненадолго переживет свою мать. Прошу Вас, успокойте меня, сообщите, что все в порядке. Я уверена, что мое «предчувствие» было бредом охваченного болезнью рассудка. Пожалуйста, передайте наилучшие пожелания Вашей жене и Анне, напомните обо мне свояченице. Когда я встретила ее вместе с Вами в Гастейне, мне показалось, что мы подружились бы, узнай мы друг друга получше.

Чтение Вашей мудрой, изложенной прекрасным языком истории болезни тронуло меня больше, чем можно выразить словами. Но очевидно это понятно и так. Передо мной словно разворачивалась жизнь умершей младшей сестры. У нас с ней столько общих родственных черт, но есть и огромные различия: описания людей и события, которые никак не могли быть связаны со мной. Это не укор в Ваш адрес. Вы увидели лишь то, что я Вам позволила; нет, нет, гораздо больше, Вы сумели проникнуть в мою душу глубже, чем кто-либо другой. Не Ваша вина, что я не сумела пересилить себя и сказать правду, или встретиться с ней лицом к лицу. Сейчас, в основном благодаря Вам, я способна на такой шаг.

Но я должна дать прямой ответ на вашу просьбу: разумеется, у меня нет никаких возражений против публикации. Это честь для меня. Что же касается моих постыдных, — или лучше бесстыдных? — записок… Вы полагаете, их действительно так необходимо приложить к основному тексту? Когда я перечитывала их, вся покраснела от стыда. Я думала и даже надеялась, что они давно уничтожены. Конечно, такое невозможно напечатать? Но с другой стороны, они необходимы для пояснения многих мест в истории болезни? Непристойный и бессвязный бред, — как я могла написать такое? Я не говорила Вам, что в Гастейне была охвачена настоящей лихорадкой похоти. Да, несмотря на болезнь, — точнее, из-за нее. Совсем еще молодой нахальный официант, проходя мимо по лестнице, позволил себе интимное прикосновение, а потом с бесстыжей невозмутимостью взглянул на меня, словно ничего не произошло. Его внешность напомнила мне Вашего сына (на фотографии, которую я видела). Так или иначе, все время, пока оставалась в Гастейне, я фантазировала самым чудовищным образом, представляя себе юного официанта. Не знаю, как он вписывается в теорию о моей гомосексуальности, но, как Вы знаете, я никогда ее не принимала.

Вынуждена признаться, что на самом деле написала стихи, — «неуклюжие вирши», как Вы их справедливо называете, — еще в Гастейне. Погода оказалась чудовищной, целый три дня мы носа не могли высунуть наружу из-за метели. Заняться было совершенно нечем, только поглощать еду (что я и делала, причем именно поглощала), читать, наблюдать за соседями и предаваться фантазиям, в которых фигурировал юноша. Идею написать стихи подарил мне английский майор. Однажды он показал мне только что сочиненную им поэму о детстве, когда он вместе с некой усладой юных дней (непонятно, какого пола) во время школьных каникул лежал в английском саду под сливовым деревом. Плаксиво и совершенно беспомощно. Я подумала, что хуже написать просто не смогу, кроме того, я всегда с удовольствием пробовала сочинять стихи. Разумеется, безуспешно. Я хотела создать нечто шокирующее; точнее, честно отобразить свое сложное отношение к сексуальному. Еще я желала, чтобы тетя поняла, какая я на самом деле. Я положила свое творение на видном месте, и она его прочитала. Можете представить, в какой ужас она пришла!

Так вот, когда Вы предложили мне сочинить что-нибудь, я решила посмотреть, как Вы отреагируете на мои стихи. Я вписала их в партитуру «Дон Жуана». Не знаю, зачем я так поступила. Это показывает, что я тогда совершенно свихнулась. Когда вы попросили истолковать текст, я захотела переделать его, так чтобы повествование шло от третьего лица, и посмотреть, легче ли будет найти в нем смысл. Но и в таком виде он остался непонятным. Только Вы смогли расшифровать его; я считаю поразительным, насколько углубилось за прошедшие годы Ваше понимание. Ваш анализ (материнская утроба и так далее) представляется мне совершенно правильным, хотя здесь просматривается склонность к чересчур широким обобщениям.

Корсет как символ лицемерия — да, именно так! Но также воплощение сковывающей роли кодекса поведения, традиций, морали, искусства. В своих бесстыдных откровениях я стояла перед Вами без корсета, и эта мысль заставляет меня краснеть.

Простите, что не сказала Вам, когда на самом деле написала «Дон Жуана». Полагаю, моя неискренность не имеет никакого значения. Но я лгала также при описании многих эпизодов, и решила, что обязана рассказать правду, поскольку Вы, возможно, решите внести изменения в свою статью, или вообще не публиковать ее. Вы вправе возненавидеть меня за всю ложь и полуправду, которую от меня услышали, я приму это как должное.

Вы совершенно верно заметили, что воспоминание с беседкой служит ширмой для другого эпизода (хотя летнее происшествие действительно имело место). Однажды я забрела на яхту отца в неположенное время, и застала мать вместе с дядей и тетей, всех троих в обнаженном виде. Я была так потрясена! Сначала мне показалось, что я вижу отраженное в зеркале лицо мамы (либо тети); но нет, они обе там присутствовали. Я подумала, что мама (или, возможно, тетя) молится, встав на колени, а дядя расположился позади нее в той же позе. Ясно, что я наблюдала за половым сношением a tergo. Как Вы наверное догадываетесь, я не задержалась там, чтобы спросить, что происходит… Мне тогда было три года.

Все это всплыло только примерно пять лет назад, после весьма эмоционального разговора с тетей Магдой. От моего брата Юрия (он живет в Детройте) я узнала, что отец умер. После революции он, конечно, потерял свое дело и дом, и с тех пор влачил одинокое существование в одной комнате. Я по-настоящему не горевала о нем, но новость взбудоражила меня, и я решила добиться от тети всей правды. Бедняжка, ее замучили угрызения совести. В глубине души она явно желала очиститься от единственного настоящего греха, который совершила. Тетя призналась, что дважды или трижды в Одессе они вместе с матерью спали с дядей. В качестве оправдания она смогла лишь сказать, что жена пойдет на многое, чтобы угодить мужу, и я ее понимаю. Как кажется, у матери и отца на протяжении многих лет были белые супружеские отношения. Дядя убедил тетю Магду, что его прихоть никому не принесет вреда, может даже считаться актом милосердия, и тому подобное… Так или иначе, он добился своего; но тетя ужасно переживала, и мое случайное появление на яхте послужило идеальным поводом для того, чтобы заявить: «Все. Больше такими вещами не занимаемся». Все трое надеялись, что я еще слишком маленькая, и ничего не поняла.

Позже тетя решила, что они опомнились, исповедалась в совершенном грехе (так я думаю), в надежде, что все осталось в прошлом. Она понятия не имела, что ее муж и сестра каждую зиму продолжают встречаться, прилагая экстраординарные усилия, чтобы увидеть друг друга; что речь скорее всего идет уже не о плотском влечении, а о настоящей любви. Она узнала правду, только когда в дверь постучал полицейский, надеясь найти сына или дочь усопших, — ведь, судя по записи в книге регистрации отеля в Будапеште, и она, и ее муж уже умерли… Кстати, я оказалась права, дядя Франц действительно поехал на конференцию педагогов!.. Тела обгорели до неузнаваемости. Только когда тете показали драгоценности, которые нашли на трупе женщины, она узнала украшения сестры. Ей пришлось послать телеграмму отцу. Думаю, Вы можете себе представить… Если бы я еще раньше не простила тете отвратительные инциденты с ее участием у нас дома, то обязательно отпустила бы все грехи за кошмар, который ей тогда пришлось пережить. Бедняжку преследовала еще одна страшная мысль: что, если их связь вовсе не началась с «трио»? Что, если они смеялись над ней? Но правду мы уже никогда не узнаем.

Хотя я постаралась убедить тетю, что каждый из нас совершает ужасные вещи, но можно заслужить прощение, она уверена, что ей уготовано место в аду. Естественно, когда умер мой отец и все окончательно выяснилось, ее терзало чувство вины и за то, что они втроем обманывали покойного. У меня имеются собственные «заслуги» перед папой. Я очень несправедливо говорила о нем во время нашего анализа. Мы действительно с ним не ладили, но в основном по моей вине. Понимаете, я наверняка уже тогда знала (только не спрашивайте, откуда), что смерть матери каким-то образом связана со сценой на корабле, которую я случайно увидела. Повинуясь немыслимой детской логике, я винила отца за то, что его самого на яхте не оказалось. Я сочла его виновным в смерти мамы. Тут есть доля правды: проводи он с нами больше времени, всего этого не случилось бы. Кстати, отец занимался не только коммерцией, он активно участвовал в деятельности «Бунда», еврейской левой демократической партии. Он проявлял себя в разных областях. Мне следовало выказать большее понимание и терпимость.

Признаю себя виновной также в том, что оклеветала Алексея (студента А.). На самом дела, воскресная поездка по Финскому заливу на яхте прошла прекрасно, не считая разговоров о насилии. Именно тогда мы с ним в первый раз имели интимную связь и, по крайней мере для меня, все оказалось просто чудесным. У меня наблюдались быстротечные галлюцинации («пожар»), но они казались мелочью в сравнении со счастьем полной близости с любимым. Инцидент, который я описывала, на самом деле плод моего воображения. С женщинами Алексей всегда проявлял сугубую сдержанность, даже некоторый пуританизм. Он мог спокойно стрелять в людей и взрывать их, — и наверняка все это делал, — но никогда бы не стал заниматься любовью с другой девушкой в моем присутствии. Он не допускал, чтобы чувства мешали «общему делу»; откровенно говоря, если бы это зависело от меня, мы стали бы любовниками намного раньше. Я уверена, он очень переживал, когда бросил меня, но счел жену и ребенка угрозой для достижения главной цели в жизни. Думаю, молодая женщина, которая сопровождала его, скорее соратник по борьбе, чем что-либо другое. Его она, очевидно, устраивала больше, — я слишком эмоциональна и легкомысленна для настоящей подруги революционера.

Но давайте вернемся к поездке на яхте… После того, как мы с Алексеем любили друг друга, кажется, я проснулась посреди ночи (но в кабине было довольно светло) и увидела свое отражение в зеркале. Кажется, тогда в памяти всплыла сцена из далекого детства с дядей и сестрами-близнецами. Очевидно, когда Вы спросили меня о сношении в позе a tergo, я вспомнила то, что тогда вспомнила, и перепутала первый эпизод на яхте со вторым. Только так я способна объяснить, или оправдать, свою ужасную ложь. Не уверена даже, что обманывала Вас сознательно. Я так злилась на Алексея за то, что он отбросил все, что между нами произошло, что захотела обвинить его в чем-нибудь особенно мерзком. Простите меня. Я уже говорила, что была просто неспособна говорить правду. В том состоянии я вполне могла так увлечься фантазированием, что забыла о реальности. Конечно же, мне очень понравилась выдуманная сцена, в которой я бросаюсь в воду и плыву к берегу.

Он даже ничего не делал с моей шевелюрой. Вы зажгли спичку, стоя у меня за спиной, и я вспомнила, как шипели волосы, когда в них тыкали сигаретой. Но Алексей и прогулка на яхте тут совершенно ни при чем, это произошло еще в Одессе, когда меня «захватили» моряки. Тогда все было гораздо отвратительней и страшнее чем в описании, которое Вы составили, доверившись моим словам. Они не служили на восставшем «Потемкине», как я, кажется, тогда сказала, а плавали на торговом судне, перевозившем зерно для моего отца. Узнали его дочь на улице, заставили пойти с собой на корабль. Они напились, занимались грабежом и поджогами, казались совершенно обезумевшими. Я не сомневалась, что меня убьют. С палубы я видела пылающий берег (думаю, это и есть горящий отель). Как Вы с присущей Вам проницательностью догадались, они ничего не говорили о непристойном поведении матери. Я все выдумала. Нет, они всячески оскорбляли меня потому, что я «жидовка». Раньше я не сознавала, что быть евреем плохо. В то время в России очень усилился антисемитизм, как и революционные настроения. Существовала даже отвратительная организация, призывавшая уничтожить евреев как расу. Чтобы «просветить» меня, отец давал мне одну из их брошюр в качестве примера, показывающего, что я принадлежу к гонимому народу. Но я узнала такие вещи позже, после моего «крещения» на корабле. Моряки считали отца проклятым эксплуататором (возможно, я действительно им была), не понимая, что как политик он на их стороне. Они плевали на меня, угрожали, что прижгут груди сигаретами, использовали грязные слова, которые я никогда не слышала раньше. Они заставили меня совершать с ними акты орального секса, приговаривая, что все, на что я как грязная жидовка способна… думаю, Вы поняли, какое выражение они использовали.

В конце-концов, меня отпустили. Но в результате я стала бояться говорить о своем еврейском происхождении. Я очень старалась скрыть его; думаю, тут коренится причина присущих мне с тех пор неискренности и склонности лгать; особенно эти черты моего характера проявились во время встреч с Вами, профессор. Разумеется, я знала, что Вы еврей, и считала позором стыдиться своей национальности. Пожалуй, подобная особенность и связанные с ней проблемы — самая важная вещь, которую я от вас скрыла. Я пыталась намекнуть на нее в «дневнике».

После того ужасного инцидента, отец был очень добр и внимателен ко мне. Однако я снова обвиняла его, на сей раз в том, что он еврей. Но вот что не давало мне покоя, казалось просто невыносимым, — я до сих пор не в состоянии это понять, возможно, Вы подскажете, как такое возможно, — страшные подробности происшествия возбуждали меня! Вы пишете, что я отвечала на все вопросы о мастурбации, словно непорочная Дева Мария. Что ж, Вы оказались совершенно правы в своих подозрениях. Я вела себя совсем не так, как подобает воплощенной невинности, по крайней мере, после события с моряками, — честное слово, не помню ничего подобного раньше. Я лежала в постели и повторяла про себя грязные слова, которые они тогда употребляли, вновь и вновь воскрешая в памяти все, что меня заставляли делать. Для «чистой» девочки, которой няня, польская католичка, твердила о греховности плоти, такая реакция даже ужаснее, чем само происшествие. Наверное, из-за этого через некоторое время у меня начались приступы «астмы». По-моему, в одной из Ваших историй болезни, которые я читала, говорилось, что болезненные явления в области дыхательных путей, горла и т. д. объясняются чувством вины за подобные акты.

Я воплотила все свои сложные чувства и фантазии, — да, еще тогда! — в ужасно плохие поэмы и дневник. Однажды я застала японскую горничную за его чтением. Не знаю, кто из нас двоих смутился больше. В итоге мы оказались вместе в постели, обмениваясь поцелуями. Ага, подумаете Вы, вот о чем я твердил с самого начала! Она наконец призналась! Но разве юность не пора экспериментов? На самом деле, все было совершенно невинно, и такого у меня больше ни разу не повторялось ни с ней, ни с другой девушкой. Мы обе страдали от одиночества и жаждали любви и внимания. Думаю также, — основываясь на том, чему Вы меня научили, — что использовала ее как «посредницу», чтобы сблизиться с отцом. Видите ли, я понимала (более того, девушка призналась мне), что ей приходилось периодически удовлетворять мужские потребности отца. И не только ей. Почти все, от экономки до прислуги, время от времени являлись по «вызову» хозяина. Отец отличался привлекательностью и обаянием, и разумеется, обладал абсолютной властью в своих владениях. Моя гувернантка, Соня, однажды ненадолго уехала при очень подозрительных обстоятельствах; очевидно, он договорился, чтобы ей сделали аборт. Но его фавориткой в то время оставалась необычайно привлекательная японка (она отправилась домой перед моим отъездом в Петербург). Добившись ее внимания (один-единственный раз), я тем самым бессознательно «сближалась» с ним, и одновременно наказывала за безразличие.

Создается впечатление, будто я отказываюсь от того, что говорила раньше. Он действительно делал все, чтобы найти со мной общий язык: не жалел денег, тщательно избегал выказывать предпочтение моему брату. Но я всегда чувствовала, что для него это скорее тяжкий груз, обязанность. Возможно, он боялся женщин, удовлетворяясь периодическими контактами. Он был способен на страстный порыв, иначе не пошел бы наперекор всему, женившись на маме. Полагаю, потом он раскаялся в том, что поддался эмоциям. Насколько его помню, он всегда проявлял сугубую трезвость и расчетливость, целиком отдавая себя бизнесу и, — тайком, — политическим интригам в интересах Бунда. После эпизода с моряками, он, наверное, понял, что «потерял» меня, и очень постарался показать себя хорошим отцом. Мы даже поехали вдвоем в горы, на Кавказ, чтобы покататься на лыжах. Его затея полностью провалилась: ему так не терпелось вернуться к работе, что он буквально считал каждую минуту. В любом случае, к тому времени я уже стала обвинять его в своем ужасном преступлении — еврейских корнях. Когда пришло время возвращаться домой, мы оба испытали бесконечное облегчение.

Теперь остановимся на моем муже. Он и его семейство были чудовищными антисемитами. В неизмеримо большей степени, чем я Вам говорила. Полагаю, ничего необычного тут нет, — однако буквально все зло исходило от евреев! В остальном он неизменно оставался милым и добросердечным человеком, и очень мне нравился. Тут я говорила правду. Но дело в том, что наша совместная жизнь превратилась в сплошную ложь. Муж утверждал, что любит меня; но узнай он о моей еврейской крови, стал бы ненавидеть. Поэтому, каждый раз, когда он говорил «люблю», я слышала «ненавижу». Долго такое продолжаться не могло. Однако я ужасно переживала, ведь мы в целом составили хорошую пару, а я так хотела жить нормальной семейной жизнью.

Мы подошли к той ночи, когда я вспомнила об инциденте в беседке, и очевидно о других эпизодах. На несколько мгновений я почувствовала себя счастливой! Вы понимаете, в чем причина? Я решила, что мой настоящий отец — дядя Франц! Значит, я не еврейка, имею право со спокойной совестью жить с мужем и забеременеть от него! Но разумеется, я не смогла примириться с тем, что моя мать виновна в супружеской измене, и возможно, скрыла от отца мое истинное происхождение, — омерзительный и подлый поступок! Тогда я, как Вы знаете, «похоронила» все это.

Кстати, мы оформили развод. Я слышала, что он снова женился и после войны переехал в Мюнхен.

Как видите, причины нашего разрыва весьма далеки от сексуальных проблем. Мне вообще трудно получить полное удовольствие от интимной близости, — его каждый раз отравляет сознание того, что совсем рядом мучаются люди. Кто-то всегда страдает. Я не могу объяснить свои галлюцинации, но они каким-то образом «отделяли» себя от удовольствия (которое я продолжала испытывать). При близости с Алексеем происходило то же самое. Должна признаться, что «поэкспериментировала» с одним их музыкантов из оркестра Оперы, сразу после того, как мужа забрали на службу в армию, и с ним чувствовала то же самое (хотя, конечно, удовольствие получила весьма небольшое, да еще подпорченное сознанием собственной вины). Мои слова о том, что видения связаны со страхом забеременеть — правда. Если я угадала верно, сейчас бояться нечего, исчезли так сказать, реальные основания, потому что у меня уже начались задержки, — в принципе, довольно рано… Так или иначе, случая проверить это уже не представится.

Я также не могу объяснить свои болезненные ощущения (время от времени они возвращаются). Продолжаю думать, что у них органическое происхождение, возможно, малоизученное или редкое расстройство; каждый раз, когда посещаю доктора, жду, что мне сообщат о диковинной болезни, терзавшей грудь и яичники последние пятнадцать лет! «Астма» в Одессе могла быть вызвана истерией, тут я с Вами соглашусь; но остальное — не думаю. Давайте заново взглянем на обстоятельства дела. Я потеряла мать в пять лет. Ужасно, но, как Вы пишете, мир полон сирот. Она погибла при крайне неприличных обстоятельствах, и очень болезненной смертью. Верно, но я способна смириться с подобными фактами. У каждого семейства есть свой скелет в шкафу, не правда ли? Честно говоря, я никогда не проявляла особого интереса к прошлому; гораздо больше меня волновало настоящее и перспективы на будущее. В какой-то степени, Вы заставили меня увлечься проблемой маминого греха, и заслужили мою вечную благодарность. Но я ни на мгновение не поверю, что именно это заставляет меня ходить скрюченной от боли. Я очень расстроилась, но не более того. И последнее: да, возможно, в моей натуре есть бисексуальный элемент, но он отнюдь не связан с серьезным половым влечением, по крайней мере, мне не составляло никакого труда с ним справляться. В целом я считаю, что определенная расположенность к женскому обществу только облегчила мое нелегкое существование.

По-настоящему меня угнетает неспособность понять, что превалирует в нашей жизни, добро или зло? Я часто размышляю о сцене, которую случайно увидела на яхте отца. «Молящаяся» женщина запомнилась мне устрашающим, торжествующе-хищным выражением лица, а ее «отражение»-двойник безмятежно улыбалась. Вторая женщина (думаю, тетя) держала руку на груди моей матери (словно заверяя, что все в порядке, она не возражает). Но их лица, — по крайней мере сейчас мне так кажется, — словно символизировали противоположные состояния духа! И женщины наверняка сами испытывали совершенно разные чувства: гримасничающая, радость, а та, что улыбалась, грусть. Медуза и Церера, как Вы блестяще заметили! Наверное, это покажется абсурдным, но инцест в его символическом значении кажется мне намного страшнее, чем его реальные проявления. Добро и зло, совокупляясь, создают мир. Нет, простите меня, я сама не знаю, о чем пишу. Бред стареющей в одиночестве женщины!

Отсюда скоротечная фобия, связанная с зеркалом. Она дала о себе знать, когда я читала историю болезни «Человека-волка», с его непреодолимым пристрастием к совокуплению more ferarum (как мы все-таки близки к животным). Кстати, я его знала. Точнее, его семью, по отзывам соседей в Одессе. Детали в Вашем описании точно указывают на подлинную личность человека. Поэтому, — разрешите мне небольшое замечание? — не стоит вместо Одессы писать «город М…» Вы не введете в заблуждение тех, кто знал меня близко, да их почти и не осталось. Остальные будут наверняка обмануты тем, что я выступаю под личиной «виолончелистки» (!), за что примите мою искреннюю благодарность.

История Человека-волка, этого современного воплощения Христа, не давала мне покоя много лет.

Что ж, по крайней мере, сейчас я вполне откровенна, и могу лишь выразить самые искренние сожаления, что лгала Вам, потратившему так много времени и сил на недостойную Вашего внимания пациентку. У меня не хватает слов, чтобы выразить свою благодарность за то, что Вы посвятили столько терпения, мудрости и доброты несчастной малодушной лживой девушке. Поверьте, Ваши старания не пропали втуне. То, что я теперь хоть немного понимаю себя — целиком Ваша заслуга.

Желаю Вам всяческих успехов с публикацией истории болезни, если Вы все же решите сделать это. Я просила бы не упоминать мое подлинное имя в ходе тех или иных переговоров по данному поводу. Если мне причитаются деньги, пожалуйста, пожертвуйте их благотворительным организациям.

С самым искренним уважением,

Лиза Эрдман.


Признавшись во всем, — по крайнем мере, в самых важных моментах, — она почувствовала, как с души спала огромная тяжесть. Она хотела еще сообщить о связи со «случайным» попутчиком в поезде по дороге в Петербург, ее первом в жизни сексуальном опыте и первом случае появления галлюцинаций. Но письмо и так получилось непомерно длинным. В нем содержалось столько признаний во лжи, что она просто испугалась. Еще одно «сломает спину верблюда»; кроме того, происшествие не имело особого значения, она совсем не вспоминала о нем.

Да, очень приятно освободиться от всего, что лежало мертвым грузом в памяти. Она с нетерпением и беспокойством ждала ответа. Шли дни, недели, письмо не приходило, и беспокойство превратилось в глухой ужас. Она смертельно оскорбила профессора. Он впал в ярость. Действительно, иного ожидать не приходится. Лиза пыталась представить себе, как велик его гнев. Снова начала задыхаться (на сей раз акт феллатио оказался явно ни при чем); пришлось отменить три выступления из-за болезни. Однажды утром, проходя из кухни в спальню тети с завтраком, она уронила поднос: ей послышался громоподобный голос Фрейда, проклинающий ее.

Лиза страдала от ночных кошмаров. Однажды она так сильно стонала, что тетя, опираясь на палку, приковыляла в ее спальню и склонилась над кроватью с побелевшим, как ночная рубашка, лицом. Лизе снилось, что она столкнулась на лестнице с человеком, поднимавшимся в ее квартиру. Он торопливо снял мягкую фетровую шляпу и объявил, что он — Человек-Волк, и пришел, чтобы отвести ее к Фрейду. Она испугалась, но незнакомец вежливо, мягким тоном объяснил, что профессор просто хочет вместе с ней просмотреть все географические названия в тексте и заменить их на подлинные. Лиза пошла с ним, но вместо того, чтобы направиться к дому Фрейда, он привел ее в лес. Ему нужна помощь, объяснил он и показал несколько порнографических фотографий девушки, которая стоя на коленях, нагнувшись, мыла пол, с задранной до пояса юбкой. Только так он способен получить удовлетворение, сказал незнакомец, только разглядывая такие картинки. Она серьезно поговорила с ним, и, кажется, он остался доволен. Они стояли возле озера, Лиза любовалась лебедями. Она обернулась, и он обернулся настоящим волком: между поношенным черным пальто и шляпой появилась страшная звериная морда. Оборотень зарычал, она побежала прочь, он гнался за ней, стремясь прокусить голову. Спасая жизнь, Лиза сознавала, что заслужила смерть за письмо Фрейду. В тот момент ее разбудила тетя в белой рубашке, с искаженным от страха лицом бабушки из «Красной Шапочки».

Когда, наконец, письмо пришло, Лиза несколько часов не решалась вскрыть конверт. Наконец трясущимися руками развернула бумагу. Стала читать, поморщилась от боли (но в основном из-за параграфа, где говорилось о внуке профессора). Вся покраснела, прочитав о своей описке, мучительно долго пыталась вспомнить причину, но безрезультатно. Однако в целом тон послания оказался намного мягче, чем она заслужила.


19 Бергассе,

18 мая 1931 г.

Дорогая фрау Эрдман,

Спасибо Вам за письмо от 29 марта. Я, разумеется, нашел его чрезвычайно интересным, в том числе и любопытную описку: «…я действительно им была» вместо «он (Ваш отец) …им был». Все же ее намного превосходит плод невнимательности одного из моих английских друзей, выразившего сочувствие моим неудобствам из-за «troulesome jew», вместо «jaw».[26] Косвенным образом, она и послужила причиной того, что я так долго Вам не отвечал. Я имею в виду мою челюсть. Пришлось перенести еще одну операцию, и, боюсь, я серьезно задержал свою корреспонденцию.

Рад, что Вы и Ваша тетя чувствуете себя хорошо. Что касается Вашего вопроса о здоровье внуков: маленький Хайнц умер в возрасте четырех лет. С его уходом из моей жизни исчезла любовь.

Вернемся к нашему делу. Я собираюсь опубликовать историю болезни в ее нынешнем виде, несмотря на все недоработки. С Вашего разрешения, я готов добавить постскриптум, в котором изложу и проанализирую новые факты, изложенные в письме. Мне придется особо подчеркнуть, что врач должен доверять своему пациенту так же, как пациент врачу.

Я вспоминаю Гераклита: «Душа человека — далекий край, его не достигнешь и не осмотришь». Думаю, с ним можно поспорить; однако успех в подобном мероприятии всецело зависит от того, удасться ли нам построить гавань честности, обеспечив безопасный проход сквозь нагромождение прибрежных утесов.

С самым искренним уважением,

Зигмунд Фрейд


Лиза ответила коротким письмом. Она поблагодарила профессора за снисходительность и призналась, что очень переживает из-за того, что ее предчувствия неизменно сбываются. Она испытывает угрызения совести, словно каким-то образом ответственна за смерть ребенка. Лиза не ожидала ответа; более того, она настоятельно просила не утруждать себя. Однако спустя несколько дней появилось письмо из дома на Бергассе:


Дорогая фрау Эрдман!

Не стоит расстраиваться из-за смерти моего внука, события, принадлежащего далекому прошлому. Несомненно, когда умерла его мать, в мальчике уже таился смертельный недуг. Накопившийся за годы занятий психоанализом опыт заставил меня поверить в существование телепатии. Если бы довелось прожить жизнь заново, я посвятил бы ее изучению этого явления. Ясно, что Вы обладаете особой чувствительностью. Подобные вещи не должны чрезмерно беспокоить Вас.

На самом деле, один из Ваших снов убедил меня еще во время собеседований в том, что Вы обладаете вышеназванной способностью. Наверное, Вы уже забыли его. Судя по сделанным тогда записям, Вам снилось, что в церкви в Будапеште идет венчание мужчины и женщины средних лет. Обряд наполовину завершился, и тут один из приглашенных встает, вытаскивает пистолет из кармана и стреляет в себя. Невеста кричит, — это был ее бывший муж, — и падает в обморок. Когда Вы пересказали сон, мне сразу стало абсолютно ясно, что он относится к трагедии, имевшей место чуть раньше в том же году (1919), в Будапеште. Один из моих наиболее талантливых коллег, практиковавший в нынешней столице Венгрии, женился на даме, с которой поддерживал тесные отношения восемнадцать лет. Она не желала разводиться со своим мужем, пока не устроит судьбу дочерей. В день свадьбы ее бывший супруг покончил с собой. Уверен, Вы уловили все это в моем рассудке, а потом соединили с основной для Вас проблемой матери, — разумеется, я остаюсь при своем убеждении, что именно она послужила первопричиной всех Ваших бед.

Вы сами присутствовали во сне как «туманная» фигура, которая поддерживала лишившуюся чувств женщину, сознавая при этом, что жених нуждается в Вашем внимании в большей степени, чем позволяют приличия. Известно, что мой коллега имел весьма неоднозначную связь с дочерью дамы, на которой женился. Девушка одно время была моей пациенткой.

Должен добавить, что ни один человек в Вене, кроме меня и ближайших товарищей, не знал о трагедии во время свадьбы моего друга, и Вы никак не могли услышать или прочитать о ней. Я с удовольствием включил бы сон в свою статью, но не имел права воспользоваться несчастьем коллеги, тем более что он не вполне здоров и верит в существование телепатии.

Я рассказал все это, только чтобы показать, что Ваш дар проявляется совершенно неосознанно. Тут ничего сделать нельзя. Вы не в силах повлиять на него, так же, как неспособны превратить Ваш прекрасный голос в воронье карканье. Не стоит и пытаться.

Желаю Вам всего наилучшего.

С самыми добрыми пожеланиями,

Зигмунд Фрейд


Заметив, как неожиданно повеселела и расцвела племянница, тетя Магда предположила, что у нее появился некий друг. Впрочем, какой бы ни была истинная причина, тетя испытала немалое облегчение. Она уже испугалась, что бедняжке опять предстоит пережить нервное расстройство.

На самом деле, Лиза чувствовала необычайную близость к Фрейду: гораздо больше, чем много лет назад, когда она посещала его почти каждый день. Подобное ощущение охватило ее из-за общего тона последнего письма. Такая неожиданно теплая интонация; восхваления ее голоса и уникальной психической способности, и главный знак внимания — особое доверие, ведь он поделился с ней тайной, трагической историей своего коллеги. Здесь кроется что-то странное. Конечно, Фрейд не лжет: он не способен на обман. Лиза хорошо помнила сон, — весь, кроме части, которую профессор специально отделил от остальных, словно желая обратить ее внимание именно на тот эпизод. Она не могла припомнить, что присутствовала на свадьбе в виде «туманной фигуры», дарующей утешение.

Не просил ли у нее таким способом помощи и поддержки состарившийся немощный Фрейд? Она вспомнила пожалуй единственное замечание личного характера, которое он себе позволил, намек, — не более того, — на то, что его собственный брак, то есть его физическая составляющая, умер, когда ему исполнилось сорок. Разве не об этом говорил сон в его изложении? Фрейд выступал в роли мужа среднего возраста, молодая ипостась которого уже умерла. Следовательно, он нуждался в утешении «в большей степени, чем позволяют приличия» женщины, которая поддерживает впавшую в беспамятство невесту… Последняя — явно Анна Фрейд, а также ее мать. Но в истории болезни он назвал Лизу «фрау Анной». «Весьма неоднозначная связь»… «Девушка одно время была моей пациенткой»…

Он жаждал ее участия, но боялся, что она сочтет неподобающей вольностью прямое обращение. Возможно ему даже требуется больше, чем дружба. Что ж, если так, она не должна отказывать в утешении. Не зная, как ответить на тайную просьбу, Лиза довела себя до состояния крайнего напряжения. Наконец, решила, что лучше всего сохранять непринужденную дружескую интонацию, посвятив письмо откровенному разбору обстоятельств ее болезни, — а потом просто посмотреть, как будут развиваться события.


16 июня 1931 г.

Дорогой профессор Фрейд,

Меня до глубины души тронул доброжелательный тон Вашего последнего письма, не говоря о комплименте по поводу моего голоса. Правда, я сразу вспомнила, что Вы ни разу не слышали, как я пою! Иначе никогда бы не назвали его «прекрасным». Сейчас он больше напоминает воронье карканье.

В последнее время я вновь и вновь мысленно возвращаюсь к тому вечеру, когда началась моя «истерия». Я вспомнила еще несколько эпизодов, которые могут пригодиться для дополнения к статье. Прежде всего, меня (как уже говорилось) переполняла радость при мысли, что я, возможно, вовсе не еврейка. Этого «возможно» хватало, чтобы получить право со спокойной совестью посвятить себя мужу полностью, и с Божьей помощью подарить ему ребенка. До той поры меня совсем не радовал предстоящий приезд мужа на короткий отпуск (тут Вы совершенно правы). Оставалось меньше месяца. В своих письмах он постоянно требовал, чтобы я наконец позволила ему «довести дело до конца» в постели. Совершенно естественное желание. Но мне была отвратительна сама мысль об этом. Теперь же, благодаря «сомнениям» относительно отцовства, я почувствовала, что могу согласиться, и, вернувшись домой, написала страстное письмо мужу.

Но потом во сне меня мучили страшные кошмары. Дело в том, что у меня появились и другие причины для беспокойства. Кроме всего прочего, в обязанности Вилли входило судебное преследование дезертиров. Он только что выиграл дело, а значит, несчастного солдата расстреляли. Вилли не преминул похвастаться в письме своей блестящей речью, которая полностью убедила трибунал, — его просто переполняла гордость. Мне тогда стало нехорошо. Я не могла узнать в человеке, написавшем такое письмо, доброго и мягкого Вилли, каким я его знала раньше. Нельзя ли объяснить появившуюся в ту ночь боль переживаниями из-за моего мужа, а вовсе не подавленным воспоминанием? (У меня большой опыт по части «подавления» неприятных мне фактов: однажды, прочитав, что ведущий исполнитель женат на певице, которую я заменяла из-за ее болезни, я спустя час «забыла» об этом. Причина — в моих фантазиях нам с ним предстояло пережить идеальный роман!) Однако такие случаи «умышленной рассеянности» никогда не приводили к болезни.

Разве мне не стало намного лучше, когда Вы помогли мне «раскопать» тайный грех матери, просто потому что я увлеклась тем, как с его помощью проясняются все загадки? Прояснение! Просветление! Я только что пела в новой оратории под названием «Царь Эдип», — Вы представляете?! Мне нравится идея прояснения всего и вся. «Больше света! Больше света!» Больше света — и больше любви.

Что Вы об этом думаете? Перед Вами всего лишь туманные мысли, я вовсе не уверена в их справедливости.

Относительно трагического происшествия с Вашим коллегой: разумеется, я сохраню его в тайне. Несмотря на такие мрачные темы, тон Вашего последнего письма кажется мне бодрее предыдущих. Надеюсь, это означает, что Вам стало лучше. Я вполне здорова. Тетя Магда пребывает в радостном ожидании, потому что к нам из Америки приезжает мой брат. Ее нынешняя жизнь не богата событиями. Впрочем, мы с ней уже не одиноки, — в доме появился озорной пушистый котенок. К сожалению, у тети аллергия, и мне придется найти бедняжке новый дом (котенку, конечно!) Иногда я тоскую по менее пресному общению. С каким удовольствием возобновила бы я наши дискуссии, как в прежние времена. А сейчас тетя с нетерпением ожидает, когда я составлю ей компанию для игры в пасьянс. Так что не буду больше потакать своей слабости сочинять длинные бессвязные письма.

С сердечным приветом,

Лиза


Заклеив конверт, она почувствовала мучительное, но знакомое ощущение: то ли действительно вспомнила, то ли боялась, что в памяти всплывет спорный элемент сна. Единственным утешением служило то, что она все-таки проявила сдержанность. Лиза не ожидала получить ответ, и на сей раз оказалась права.


Ей с тетей пришлось развлекать парочку седоволосых американских туристов, Джорджа и Натали Моррис. Джордж занимал высокий пост в автомобильной компании в Детройте, его дела шли прекрасно. Натали красовалась в норковой шубе.

«Не понимаю, что им здесь нужно, — писала она Виктору. — Они вот-вот вытащат маленькие американские флажки и станут размахивать ими на улице. Мой друг из Нью-Йорка встречался с ними и был просто ошарашен их отвратительным американским акцентом. Им не хватает молочного коктейля в аптекарском магазине за углом. Они во всеуслышание удивляются, как мы живем в такой крошечной, грязной квартирке (как сильно она, оказывается, изменилась с тех пор, когда они с детьми приезжали к нам после войны!). Они страшно боятся подхватить дизентерию. Наталья никак не может найти подходящую парикмахерскую, где ей сделают химическую завивку и подкрасят волосы. „Джордж“ просматривает сводки зарубежных новостей в тщетной надежде узнать результаты бейсбольных матчей. У нас с ним нет совершенно ничего общего, даже детских воспоминаний. Кажется, мы живем в разных мирах. Неужели мы появились на свет из одной утробы? На вокзале я не смогла заставить себя чмокнуть его гладко выбритую щеку, и мы пожали на прощание руки. Mein Bruder! Чтобы немного поднять настроение, я читаю „Ад“ Данте. Зато тетя Магда довольна. Для нее он все еще маленький Юрий, а главное, новый человек, с которым можно пообщаться».

Спустя две недели стало ясно, зачем они приехали. Дети упорхнули из гнезда, Джордж чувствовал пустоту и ненужность, — приметы переходного возраста. Он хотел взять с собой в Америку Лизу и тетю, и заранее подготовил разрешения на въезд. Лиза может преподавать музыку: у них там масса возможностей. Джордж заговорил об этом за обедом, а Натали всячески поддержала мужа. Она сама с удовольствием вытащила бы родителей из Москвы, но, к сожалению, это невозможно.

Лиза сразу отказалась. Но тетя Магда растрогалась и обещала подумать. В конце-концов, после долгих слезливых споров с племянницей, она согласилась. Ужасно трудно покидать Лизу и Вену. Но ведь теперь она никуда не ходит, довольствуясь видом из окна. Что касается круга общения, в основном, вдов или старых дев, то «иных уж нет, а те далече…», включая лучшую подругу, которая учила пению Лизу, а теперь эмигрировала с детьми в США, и тепло отзывалась о благожелательных американцах.

Джордж и Натали поселят ее в уютной комнате на первом этаже, ее станут возить на автомобиле. Они способны оплатить любое лечение и сиделку, если таковая потребуется. Да и Лизе станет легче. Она все больше превращается в невыносимую обузу для племянницы (конечно, Лиза все отрицала, но тетя говорила правду). Через несколько лет Лиза уже не сможет зарабатывать пением, что станет с ними тогда? Оставшись одна, она получит возможность, скажем, преподавать в консерватории.

На самом деле, тетя приняла решение еще до разговора, им осталось лишь хорошенько выплакаться на прощание. «Интересно было наблюдать за выражением лица брата», — снова писала Лиза Виктору. — «Я уверена, именно на такой исход они и надеялись. Я им нравлюсь не больше, чем они мне, зато тетя Магда прекрасно подходит на роль экзотического зверька: подлинная старомодная европейская леди, которую можно при случае продемонстрировать друзьям. Они даже пообещали купить ей фортепиано, чтобы устраивать настоящие венские званые вечера. В довершение всего, милый Джордж хочет найти свою мамочку».

Лиза смотрела, как тетю бережно, словно дорогой антиквариат, приобретенный четой Моррисов во время отдыха в Европе, погружают в вагон. Лиза и тетя Магда не смели взглянуть друг на друга, они знали, что расстаются навсегда. Исчезла еще одна примета привычной жизни, и квартира стала неожиданно очень просторной и пугающе пустой. Пришлось проводить в ее стенах больше времени, потому что Лизу все реже и реже приглашали выступать. Она навела справки в Консерватории относительно учеников. С тех пор, как она обучала в Милане Лусию, мысль о преподавании казалась привлекательной. Возможно, у нее даже есть некоторый талант педагога. Но пока, один за другим, тянулись месяцы бесплодного ожидания…

Весной 1934 из Киева пришло письмо от Виктора. Он сообщал, что условия жизни намного улучшились. Период плохих урожаев прошел. Проблемы с питанием остались в прошлом. Его попросили организовать постановку «Годунова», и он согласился с условием, что ее пригласят исполнить партию Марины. Он мечтает снова ее увидеть. Более того, теперь, когда появилась возможность принять ее, не опасаясь различных осложнений, он хочет предложить Лизе свою руку и сердце. Это не спонтанное решение; Виктор долго размышлял над ним. Всего за несколько недель в Милане, она стала для него родным человеком. Так он не чувствовал себя ни с одной женщиной, кроме первой жены и Веры. Он уверен, Вера благословила бы их союз. Разве она не просила присмотреть за ним? Маленький Коля совсем отбился от рук, мальчику необходима настоящая мать. Его бабушка сделала, что могла, но она совсем старая, и хочет вернуться в деревню, где родилась и прожила всю жизнь. Она тоскует по родному дому, как это свойственно либо очень молодым, либо совсем старым людям. Но пусть Лиза не думает, что он предлагает ей выйти за него из практических соображений. Годы переписки очень сблизили их; но и он не становится моложе, жизнь слишком коротка, чтобы вверять свою судьбу бумаге… В-общем, если Лиза способна выйти замуж за человека, который скоро впадет в маразм, он будет вне себя от счастья.

За день Лиза пережила все галлюцинации и видения, все проявления невроза, мучившие ее десятки лет. Она двигалась словно во сне, — вошла в спальню, держа кувшин, который хотела поставить на кухне; налила молоко в решето, приняв его за кастрюлю. Она не знала, что ей делать, и посоветоваться не с кем; нет даже близкого человека, с которым она могла поговорить. Она не видела ни единой причины для отказа. Лизе нравился Виктор, она восхищалась им. Ее сердце переполняли сочувствие и любовь к ребенку, оставшемуся без матери. А ее жизнь становилась все более одинокой, несмотря на множество приятельниц и двух-трех не особенно близких подруг.

Кроме того, в городе было неспокойно. Несколько дней подряд не умолкали глухие звуки выстрелов; Лиза вообразила, что она вернулась в Одессу начала века. Политическая ситуация повсюду выглядела ужасной и, очевидно, в будущем только ухудшится.

Три ночи подряд Лизе снились дети. Она решила, что это знак свыше, надо согласиться и стать матерью маленькому Коле. Но что у нее в итоге получится? Насколько дорог ей Виктор? Конечно, она не любит его так, как в свое время Алексея, и даже мужа. И все же, перечитывая письмо снова и снова, чувствовала, что сердце начинает учащенно биться.

Проходили дни, недели; она тянула с ответом. Лиза заболела неуверенностью, и этот недуг не оставлял ее в покое целыми днями, и даже ночами. Потом рассудок словно оцепенел, она не могла даже думать. Однажды до вечера просидела в церкви, но ответ не приходил. Старые боли проявились в полную силу; она едва дышала. Ничего не ела. У нее возникла безумная идея добраться до Бергассе, постучать в дверь квартиры Фрейда и броситься ему в ноги. Она задаст какой-нибудь пустяковый вопрос, и если профессор ответит «да», примет предложение Виктора, а «нет» — откажет ему.

Однажды утром она вытащила партитуру «Евгения Онегина» и сыграла несколько пассажей. Потом, — благо, свободного времени у нее теперь было предостаточно, — стала сочинять послание Виктору в форме письма Татьяны. Пусть рифма сама подскажет правильный ответ, решила она. В полночь, после целого дня напряженной работы, после бесчисленных поправок и вычеркиваний, письмо лежало перед ней…


Я как дитя, дрожу, робея,

Перо не в силах удержать.

Татьяна чувства скрыть не смела;

Свое я не могу понять.

Сейчас — лишь этим я подобна

Порывистой Татьяне — грудь моя

Горит огнем, волненья не тая.

Я знаю, ты уже клянешь то чувство,

Оно одно могло тебе помочь

Найти слова, что жгут и день и ночь.

Да, день и ночь!

Зачем ты мой покой нарушил?

Застыло сердце, выгорев дотла.

Давным-давно уж не терзала душу

Та страсть, что столько бед всем принесла.

Довольна я была, что боль ушла,

До самой смерти так могла бы жить.

Ах, слишком поздно сердце научить,

Татьяну юную во мне открыть,

Вновь расцвести и снова полюбить.

Но поздно, поздно!

Уж бабка старая, а не младая Таня,

Внимает в полночь птице роковой —

То добрая неграмотная няня,

А для нее любовь — звук неродной,

Рожденный на чужбине. Все же быть

Должна с тобой я честной; это слово

Мне не мешало б вовсе позабыть,

Чем в памяти держать бесплодной наготове.

Не знаю отчего, вся трепеща от страха,

Желанный плод не в силах я сорвать

Как будто плоть моя могильный смрад;

Конечно, страх лишился прежнего размаха,

С тех пор, как перешла я Рубикон

Не вовремя… Я знаю, ты поймешь,

О чем я говорю… Но что ты не найдешь

Себе жену моложе, Коле — мать,

Способную ребенка подарить.

Без брата и сестренки одичать

Он может, — трудно одиноким быть.

Его любить я стала бы безмерно;

О, будь ты здесь, сдалась бы непременно

Исполнив просьбы все. Я точно знаю,

Ко мне давно неравнодушен ты;

Ты помнишь поцелуй ночной? Он воскресил мечты:

Ты сможешь лед разбить, и я оттаю.

Кто ты, мой ангел ли хранитель,

Или коварный искуситель?

А я — кто я? Досель наивна,

Девица в плоти дряхлой: в жены взяв,

Возможно, пострадаешь ты безвинно:

Жить легче, одиночество приняв.

Но так и быть! Приму решенье:

Царицу польскую не стану я играть.

Увы, мой голос, без сомненья,

Увял, как я. Негоже нам так лгать,

В невесты самозваную девицу

(Хоть лестно) Самозванцу предлагать:

Хриплю безбожно, прежней уж не стать.

Так, улыбаясь, вырву старую страницу!

Отброшу прочь,

Отброшу прочь! Груба как ворон,

Хоть чуть не стала соловьем,

Найди моложе! И поверь, притом,

Предмет твой малодушья полон.

Пора заканчивать. Хочу успеть

Ответить на вопрос, чреватый переменой:

Да, я приеду, но не петь,

Вот разве что, Бог даст, за сценой.


Подумав, она торопливо нацарапала внизу несколько безыскусных строк самого Пушкина: «Быть может, это все пустое, / Обман неопытной души! / А суждено совсем иное…», «Вообрази: я здесь одна, / Никто меня не понимает…». Пока сохли чернила, всего на несколько мгновений, она превратилась в жаждущую любви невинную девушку начала девятнадцатого века, наивно раскрывающую сердце пустому цинику. Но в отличие от Татьяны, подписав конверт, Лиза не колеблясь, заклеила его. В отсутствие няни, исполнявшей роль посыльной, ей пришлось накинуть пальто и выйти на ночную улицу, чтобы опустить письмо в почтовый ящик за углом.


3

После ужасных, отравленных сомнениями недель, утомительного ритуала укладки багажа и мрачных прощальных сцен, первая неделя в Киеве показалась блаженным сном. Широкая улыбка Виктора, стоящего на платформе вокзала; встреча с Колей и его престарелой бабушкой; торжественный «прием» в Опере и приветствия милых молодых людей, учеников Виктора; поездки и прогулки по городу, попытки воскресить воспоминания о короткой встрече с ним много лет назад. А как приятно (несмотря на неловкость при мысли, что они принадлежат к привилегированному слою), что квартира расположена в самом сердце города, на Крещатике, с его элегантными магазинами, театрами и кинозалами. Затем, после короткой простой церемонии, — свадебные торжества, от которых остались еще более сумбурные впечатления, чем от встречи в театре; разговоры об учениках, если, конечно воспитание Коли не отнимет слишком много времени. Пришлось помочь матери Виктора собрать вещи, а когда выпадала свободная минутка — выпить с одним, другим третьим… Времени на раздумья не оставалось, мелькнула лишь одна мысль: она не ошиблась.

Лиза решила, что они повезут мать Виктора до Тифлиса на поезде, и вернутся по Черному морю; можно сесть на корабль в маленьком портовом городе Поти, доплыть до Одессы, а оттуда доехать до Киева. Это будет их небольшим медовым месяцем, и прекрасными каникулами для маленького Коли. Морское путешествие должно произвести на мальчика такое впечатление, что он быстрее утешится после прощания с бабушкой; кроме того, расслабляющая атмосфера плавания поможет Лизе и ребенку лучше узнать друг друга, сблизиться.

Мать Виктора оказалась совсем крохотной и сгорбленной, но бодрой восьмидесятилетней старушкой с редеющими волосами и веселыми огоньками в глазах. Кажется, она радовалась больше всех, потому что ехала умирать в родную деревню. Третья женитьба сына вовсе не расстроила ее, напротив, она испытывала явное облегчение. Она очень любила внука, и горько оплакивала скорое расставание, но для такой пожилой женщины воспитание ребенка — непосильная работа.

В Тифлисе старушку передали с рук на руки целой орде родственников и друзей, которые принялись причитать над ней так, словно получили бездыханное тело. Лиза видела, что ее муж сильно расстроен встречей и, одновременно, прощанием со своим прошлым, а особенно тем, что, скорее всего, в последний раз обнимает мать. Расставание причиняло слишком сильную боль; к счастью, они почти сразу пересели в поезд, который доставит их через горы к побережью. Вскоре вагоны медленно поползли наверх, — два мощных локомотива, словно слоны, толкали состав вперед, — а за окном тянулся величественный пейзаж. Но они оба слишком погрузились в свои мысли, чтобы обращать внимание на красоты природы. Наконец показалось Черное море, и поезд помчался к побережью. В Поти они легко нашли грузовое судно, способное принять пассажиров. Лиза снова встретилась с морем своего детства.

Когда Виктор знакомил ее с четырехлетним сыном, он сказал: «Поздоровайся с тетей, она будет твоей новой мамой», потом взял ладошку мальчика, вложил в ее руку и деланно серьезным тоном произнес за него: «Здравствуй, Лиза». Взрослые засмеялись, и лед был сломан. Она подняла мальчика на руки, обняла и поцеловала. Коля, — вылитая копия мамы, воскликнула она; те же прямые белокурые волосы, зеленые глаза и озорная улыбка. Да, когда она поцеловала ребенка, он ей улыбнулся, и Лиза решила, что все ее планы с морским путешествием на самом деле уже ни к чему, она сразу пришлась мальчику по душе. Он продолжал обращаться к ней по имени, «тетя Лиза». Что ж, она не возражала, пусть назовет «мамой» позже, когда сам захочет, или даже никогда. «Он просто ангелочек, Виктор!» — воскликнула она изумленно, когда мальчик без звука пошел спать в их каюту. — «От него никакого беспокойства не будет». Виктор хмыкнул и сказал, что это просто затишье перед штормом.

Но Лиза не верила, что в их отношениях ожидается буря. Несколько буйных порывов, да, наверняка; но она чувствовала, что справится. Конечно, она годилась мальчику в бабушки, однако по сравнению с лысой старушкой, игравшей роль временной мамы, должна ему казаться молодой. Лиза позаботится о том, чтобы он не испытывал недостатка в друзьях.

Коля любил приключения. Вскоре он обнаружил, где находится мостик, и назначил себя первым помощником капитана. Все утро он вел корабль по волнам, а на обед его приводил улыбающийся матрос. Но после утренних трудов, он радостно приветствовал папу и тыкался в колени новой маме: «Здравствуй, тетя Лиза!» Они с мальчиком гуляли по палубе и любовались дельфинами. Лиза объяснила ему, что зимой вода покрывается льдом, а перед сном, когда раздевала и укладывала в постель, придумала забавную историю об огромном ките со смешным именем Порфирий. Много сотен лет назад он приплыл в это море, потому что тоже любил приключения. Плохие моряки пытались поймать его, но Порфирий неизменно превосходил их и умом, и быстротой. Мальчик увлеченно слушал, следя за ней круглыми глазами, стал сосать большой палец и вскоре сам себя убаюкал.

Пока он спал, Лиза и Виктор ужинали с офицерами и другими пассажирами. Даже те, кто не любил музыку, слышали о Беренштейне. Все просили знаменитость что-нибудь спеть под аккомпанемент крошечного старенького пианино. Он шутливо заметил, что давно уже перестал выступать, и посоветовал им уговорить Лизу, не меньшую знаменитость. В итоге новобрачные спели дуэтом. В каюте он упрекнул ее за ложь, будто у нее пропал голос. В «Борисе» следовало выступать ей, а не ленинградской выскочке Бобринской! Она со смехом отвергла лесть, но шум разбудил Колю. Лиза села рядом с койкой и стала тихонько напевать колыбельную. Вскоре мальчик крепко спал.

Даже в темноте раздеваться и ему, и ей было неловко: они впервые спали в одном помещении. В киевской квартире она ночевала во второй спальне, вместе с матерью Виктора. Переходить в другую комнату после свадьбы сочли чересчур явным и неприличным, тем более, что оставалось всего несколько дней до отъезда. Виктор с трудом пристроился на узкой койке; но как только они обнялись, исчезло чувство неловкости, обеих охватило ощущение спокойной уверенности и счастья. Это не была безудержная страсть молодых, да они и не могли позволить себе такое, ведь рядом спал ребенок. Приходилось следить за тем, чтобы не шуметь. Возможно, такое неудобство даже помогло: им не пришлось изображать необузданную чувственность, как пристало влюбленным… хотя временами оба жалели об этом.

Они неторопливо, бесшумно двигались в такт мерному плеску волн и поскрипыванию обшивки. Никаких пугающих видений: только мерцание знакомого с детства, а потом забытого маяка в иллюминаторе. Пока они занимались любовью, она прислушивалась к ровному дыханию ребенка. Пульсирующий огонек зажег ярким призрачно-белым светом седые волосы мужа.

Путешествие позволило достичь всего, на что она надеялась, и даже немного больше. Когда они прохладным (конец лета) утром пришвартовались в Одессе, мужчина, женщина и ребенок уже начали воспринимать друг друга как членов семьи. Один из фотоснимков, сделанных во время плавания, ясно показывает намечавшееся сближение. Высокий, грузный Виктор в пальто и шапке, прислонился спиной к лодке, обратив полное, привлекательное лицо к своей жене, и с гордостью смотрит на нее; Лиза, с поднятым воротником и растрепавшейся от ветра прической, наклонила голову, с неменьшим обожанием следит взглядом за маленьким мальчиком, который стоит между ними и держит родителей за руки. Коля улыбается, глядя прямо в объектив, его глаза прикрыты, — в момент съемки он не удержался и моргнул.


Она не узнавала родной город, а город не узнавал ее. Они гуляли по улицам, их возили по историческим местам, и Лиза чувствовала себя даже не мертвой, а так, словно она ненастоящая, словно ее вообще не существовало. На самом деле, нашлись люди, которые ее не забыли. Какая-то выцветшая женщина средних лет, столкнувшись с ней на улице, остановилась, а потом, глядя прямо в глаза, неуверенно спросила: «Морозова?» Но Лиза покачала головой и, поторопив мальчика, — надо догнать папу, — ускорила шаг. Женщина была ее близкой подругой, в детстве они учились в одном балетном классе.

Виктор по-своему истолковал скорбное выражение на ее лице, и сочувственно взял под руку. Они стояли в районе доков, и он решил, что жену расстроило царящее вокруг запустение. «Не волнуйся, все это в прошлом», — шепнул он. Потом принялся объяснять, почему заброшены и превратились в развалины конторы и складские помещения вдоль набережной, в том числе и здание, на котором когда-то значилось «Морозов: экспорт зерна». Сейчас они переданы государственным учреждениям, о чем свидетельствуют надписи на дверях, хотя краска успела стереться, а окна разбиты.

Коле захотелось заглянуть внутрь, и отец поднял его. Но там ничего интересного не оказалось, только кромешная тьма и осколки стекла.

Они дождались автобуса и проехали вдоль побережья на восток, где стоял ее дом. Большое белое здание, которое каждый новый владелец начинал перестраивать по-своему, превратили в санаторий. Хотя для обычных приезжих просто так попасть туда было невозможно, Виктору, как ведущему советскому артисту оперы, выдали талоны на посещение столовой. Уютное помещение оказалась переполненным; кажется, здесь отдыхали заводские рабочие из Ростова. Вся обстановка и картины, некогда украшавшие стены, исчезли; лишь деревья за высокими двухстворчатыми окнами напоминали о прошлом. А пожилая официантка, которая принесла щи, когда-то служила у них посудомойкой. Она вела себя довольно нелюбезно, и явно не узнала дочь прежнего хозяина; впрочем, Лиза испытала только облегчение, хотя в детстве часто с ней разговаривала.

После обеда они прошлись по парку. К крошечной бухте и пляжу проложили забетонированную дорожку, но на берегу все осталось по-прежнему. Только теперь здесь купались незнакомые люди. Она помогла Коле раздеться, сама сняла туфли и чулки. Даже Виктор засучил брюки и немного поплескался. Лиза попробовала найти медуз, но ни одной не увидела. Потом они лежали на солнце и сохли. Почему-то здесь оказалось совсем не так жарко, как она помнила. Наверное, дело в том, что лето на исходе.

Да и растения и цветы вовсе не были субтропическими. Такая оплошность памяти очень удивила Лизу. Возможно, она спутала их собственные владения с другими местами ближе к югу, куда они заплывали на яхте. Оставив Виктора загорать, она вместе с мальчиком отправилась обследовать обширный сад. В этом его затерянном уголке ничто не изменилось, все те же густые заросли деревьев и кустов. Только беседка, начавшая разрушаться еще в ее детстве, теперь превратилась в маленький лабиринт из кустарника и дикой ежевики, проросших сквозь беспорядочное нагромождение камней и гниющих досок.

Лизе казалось, что она всего лишь бесплодный дух. Она сама и маленький мальчик в действительности не существуют. Отрезана от прошлого, а значит, не живет настоящим. Она прислонилась к сосне, вдохнула знакомый терпкий, резкий аромат. Неожиданно, словно свежий ветер с моря прогнал туман, завеса, скрывавшая детство, исчезла. Перед ней предстали даже не воспоминания, а само прошлое, такое же живое и яркое, как сегодняшний день. Девочка, гулявшая здесь сорок лет назад, и начинающая стареть женщина представляли две ипостаси одного человека.

Лиза осознала это, и душу переполнила радость. Но ее посетило новое озарение, заставившее испытать почти невыносимое в своей полноте счастье. Ибо, оглянувшись на свое, теперь открытое ей, детство, она не увидела глухой стены там, где появлялась на свет, лишь уходящую в бесконечность дорогу, и здесь она была той же Лизой. Даже в начале всех начал, она оставалась собой. Бросив взгляд туда, где расстилались неизвестность будущего, смерть и то, что приходит после, она поняла, что не исчезает и там. Все это принес с собой сосновый аромат.

Остаток дня пролетел как одно мгновение. Муж помог расчистить могилу матери, и она положила на нее цветы; потом посетила крематорий и нашла фамилию отца; подписала и отправила открытки тете Магде и брату в Америку, подруге в Вену, и в Ленинград, своему крестному (наконец-то она его увидит). Они пошли с Колей в парк на детскую площадку, а потом купили дорогую игрушку за то, что он не капризничал и очень хорошо себя вел. Поздно вечером успели сесть на поезд до Киева. Они надеялись спокойно перекусить, пока дремлет Коля (ребенок наверняка страшно утомился). Но он почти всю ночь не спал, и постарался, чтобы родители тоже не сомкнули глаз. Он дулся, хныкал, требовал бабушку, укусил Лизу за палец, беспокоил пассажиров своими криками, его тошнило. Утром, когда Виктор и Лиза вышли из поезда, оба выглядели настолько потрепанными, что встречавшие их друзья (влиятельные люди, которым полагался автомобиль) стали подшучивать над ними. Коля к тому времени снова превратился в ангелочка, и безмятежно посапывал на руках отца.


Кв. 5

118, Крещатик

Киев, СССР

4 ноября 1936 г

Дорогая тетя Магда,

Даже не верится, что скоро Рождество. Надеюсь, тебе понравились подарки. Как всегда, я очень обрадовалась весточке от тебя. Ужасно, что ты теперь редко встаешь с постели; в тебе всегда было столько энергии. Очень мило, что Джордж и Натали решили украсить твою спальню и поставить радиоприемник. Как ты сама говоришь, счастье, что ты находишься на попечении таких внимательных людей. Пожалуйста, передай им мои наилучшие пожелания. Рада узнать о новом повышении Джорджа; уверена, его просто оценили по достоинству. Пожалуйста, поздравь от меня Тони с присвоением докторской степени. Доктор Моррис! Звучит отлично. Ее родители должны гордиться, впрочем, наверняка они так и делают. А какая она хорошенькая! Тони просто замечательно смотрится в своей мантии, у нее, конечно, масса поклонников. Не могу поверить, что она — та самая маленькая девочка, которая приезжала к нам в Вену. Вот бы встретиться с ней сейчас! Наверное, до сих пор считает, что я (если вообще меня помнит) тощая как щепка особа, которая думает только о своих несчастьях. Как жаль, что мы не можем познакомиться с ней по-настоящему. И с Полем, конечно, тоже.

Предыдущие недели прошли в хлопотах. Коля начал ходить в школу. Первые дни чувствовал себя совсем потерянным, а потом ему очень понравилось. Он у нас такой рассеянный! Однажды пришел домой утром. Мальчику показалось, что уже наступило время обеда, но было еще совсем рано! Сам, без взрослых, добрался домой! Он так быстро растет, что стало трудно покупать все необходимое. Одежду здесь не так легко достать, и, конечно, это обходится недешево. Но мы справляемся; на самом деле, у нас очень завидное положение. Виктор время от времени ворчит и жалуется на подступающую старость. Совершенная ерунда, уверяю тебя, — он здоров и в душе еще совсем молодой. Он сейчас ставит новую оперу о строительстве плотины; она вовсе не такая ужасная, как может показаться. Там есть несколько запоминающихся мест. Они страшно боялись, что не успеют подготовить костюмы к премьере, и мне пришлось внести свой вклад: две недели я кроила и шила вместе со всеми. Было очень весело работать наперегонки со временем в компании смешливых девушек. Кстати, у меня две ученицы. Они приходят к нам три раза в неделю. Так что время летит незаметно.

За две недели до премьеры к нам пришло известие о смерти мамы Виктора. Пришлось спешно ехать в Тифлис на похороны. Конечно, это не стало неожиданностью, она дожила до глубокой старости и какое-то время сильно болела, но от таких доводов горе меньше не становится. Хорошо, что он был так занят премьерой, работа помогла отвлечься. Наши друзья присмотрели за Колей. Мы уехали всего на несколько дней, но успели соскучиться по нашему мальчику. Он так обрадовался, когда мы вернулись.

Как жаль, что ты не смогла из-за болезни повидать Ханну, а она приехать к тебе. Хорошо, что она позвонила, чтобы поздравить тебя с днем рождения (очень рада, что наши подарки пришли вовремя). Телефон — чудесная вещь. Я все время собираюсь написать ей. Не могу передать, как я ей благодарна, какой она великолепный педагог; теперь, когда у меня самой есть ученицы, я могу в полной мере оценить ее талант! Когда будешь ей писать, передай от меня наилучшие пожелания.

Да, было бы чудесно, если бы мы могли все вместе посидеть как-нибудь за чашкой чая. Я никогда не забываю о тебе. Надеюсь, лечение золотом поможет. Замечательно, что ты стала лучше видеть. Надеюсь, тебе понравились платки, которые я сама вышила — маленький кусочек Украины. Ну вот, на улице пошел снег, — предвестник зимы, — мне надо одеваться, чтобы забрать Колю из школы. Поздравляем вас всех с наступающим праздником.

С любовью,

Лиза, Виктор и Коля.


V
Спальный вагон

Он снова, — в десятый раз за ночь, — проснулся, и снова разочарованно вздохнул, потому что до рассвета было еще далеко. Стены все время шуршали. Больше никогда не придется слушать по ночам эти звуки. От возбуждения пересохло во рту. Вот бы сейчас приказать солнцу взойти, чтобы наконец отправиться в путь. Когда он в первый раз «переехал», они просто поселились в другом конце города, и жить стало плохо. Здесь просто свалка. Ну и пусть, сегодня они поедут за границу, через пустыни и горы, — все дальше и дальше отсюда. Завтра ночью он заснет уже в поезде! Когда наконец все начнется? Утро вот-вот наступит, скоро он услышит, как проснулась мама.

В поезде они с Пашкой поиграют в карты. Все-таки плохо, что другие ребята останутся, с четырьмя намного интереснее. Вообще-то, Паша нормальный парень, но с ним одним не очень весело. Жалко, что не поедут остальные из их компании. Жалко расставаться со здешней жизнью. Тут было интересно: шастать повсюду, искать, что можно стащить, чтобы тебя не поймали, и в школу ходить не надо. Да, паршиво, что снова придется учиться, хотя мама конечно обрадуется. Она и сейчас не дает ему покоя, заставляет делать всякие задания, но, к счастью, через пару часов устает и позволяет уйти. А комнату жалко оставлять навсегда? Да, немножко, потому что, хоть здесь и свалка, это все-таки их дом. Но там окажется столько нового, что он быстро о нем забудет.

А вот без Шуры точно будет скучно. Он его лучший друг. Правда, иногда кажется, что Шура больше дружит с Пашкой. Он никогда никому не признается, но если честно, немного злится. Мама говорит, что потом другим детям тоже разрешат туда поехать. Ему нравилось ходить в гости к Шуре, там можно есть, сколько хочешь, и его мать тоже нравилась: она молодая и веселая. Вот бы его собственная была не такой старой. А то стыдно. Теперь она еще страшно кашляет все время, не переставая. Только бы не умерла. Вот она ворочается и хрипит за «занавеской», тканью, натянутой между их кроватями. Отлично, значит скоро наступит утро.

Когда просыпаешься, нельзя понять, поздно сейчас, или рано. Конечно, можно взглянуть на окно, но ту часть комнаты напрочь закрывает занавеска. Кромешный мрак. А если сейчас только полночь? Неожиданная мысль заставила его похолодеть. Да нет, не может быть! Почему-то он чувствует, что скоро наступит утро, а встать сегодня придется очень рано, еще до рассвета.

Он повернулся на другой бок и постарался скоротать время, рисуя в уме картины тех мест, куда они отправятся. Единственной пищей для воображения служили истории из Библии, которые рассказывала мама, но они не очень-то помогали. Да и скучные они. Лучше думать о путешествии. Он любит кататься на поезде, хотя мама говорит, что в первый раз его стошнило, и он ужасно себя вел. Но тогда он был совсем маленьким, и уже все забыл. Зато не забыл свою самую долгую поездку, до самого Ленинграда! Это когда он спал в комнате большого дома, который раньше считался настоящим дворцом. Ему тогда исполнилось только пять или шесть лет, но он многое помнит. Их встретили двое, один старый, другой помоложе, а когда он выглянул из окна, к своему удивлению увидел воду. Еще он кажется плавал на корабле, но очень давно, и не представляет себе, что там происходило. Вообще, память, — странная штука. Скажем, он уверен, что не забыл свой первый день рождения. Стоит сосредоточиться, и видишь, как тебя берет на руки и поднимает бабушка, чтобы задул свечу на праздничном торте. Но ведь это было намного раньше корабля. А может, он только вообразил все, потому что сто раз видел фотографию в альбоме. Там его подносит к столу бабушка, а рядом улыбается папа.

Он представил себе, что слышит мерный стук колес, как тогда, во время поездки в Ленинград и обратно. Наложил на воображаемый ритм шелест тараканов, снующих по стенам. Получилось интересно. Ему нравилось прислушиваться к тишине, нравилось ловить разные звуки, особенно ночью, а потом вспоминать их. По музыке у него были одни двойки, и он сказал родителям, что терпеть ее не может: папа и мама здорово расстроились. И он не соврал. То, что их заставляли учить, он действительно ненавидел. Нотные знаки и всякую скучную ерунду. Но когда вырастет, он станет (страшная тайна) сочинять музыку. Мама с ума сойдет от удивления! Если не умрет раньше. Он поежился.

Папа у него тоже старый. Ну и пусть, только бы вернулся. Он представил себе отца, каким запомнил его, когда, полусонный, увидел в последний раз. Папа обнял его, велел вести себя хорошо и беречь маму. Если поездка в Ленинград — лучшее, что он пережил, то это, точно, самое плохое. И не только ночь, когда отца забрали, но и недели после нее. Ребята издевались и обзывали его, говорили, что папа — предатель Родины. Так было еще до того, как у них самих посадили родителей; потом стало еще хуже. Его начали бить. Вскоре им пришлось переехать. Но он точно знал, что папа не предатель. И мама тоже знала. Он не мог понять, почему надо сажать в тюрьму за то, что много-много лет назад отец ездил за границу, и поставил оперу о злом царе. Теперь его наверняка придется освободить, а когда папа придет сюда к ним, никого уже не застанет! Неожиданно мысль об отъезде перестала его радовать. Он представил себе, как отец стучит в дверь, и, не дождавшись ответа, грустно отворачивается и идет прочь.

Снова сухой кашель за занавеской; значит, мама совсем проснулась. Сейчас встанет, разожжет огонь и приготовит завтрак. Успокоенный, он уютно свернулся калачиком в теплой постели. Опять стало тихо, как будто она готовилась подняться. Он ждал, когда послышится знакомый набор звуков: скрип кровати, треск половиц, вздохи, шелест натягиваемого платья, шуршание туфель. Но из-за занавески доносилось только редкое покашливание, и постепенно его окутала дремота. Ему снилось, что вернулся отец, и все они катаются по заснеженным улицам.

Старая женщина какое-то время лежала, перебирая в уме все, что предстоит сделать. Потом вылезла из постели; ее пробрала дрожь, потому что стояло промозглое осеннее утро, и было еще совсем темно. Зато, если они придут пораньше, займут хорошие места. Она прислушалась, не доносится ли шум сверху, но семейство Щаденко еще не проснулось. Медленно натянула на себя одежду и, хотя все еще дрожала, немного согрелась. Дело не только в холоде: нервное напряжение и неясные страхи не отпускали ни на минуту. Именно на такой случай она припрятала теплую одежду и белье для Коли. Перед сном сложила все на стуле возле кровати мальчика. Им предстоит провести в поезде одну или даже две ночи, а в вагоне может оказаться очень холодно. Она не стала одевать туфли, чтобы не разбудить сына. Пусть отсыпается. Он наверняка утомился после вчерашней беготни.

Она вытащила свечу, которую припасла на Новый год. Разожгла огонь в печке, потратив последние запасы щепы. При таком освещении она уже не выглядела старой, несмотря на седые волосы и скованность в движениях, — на вид ей было не больше пятидесяти. Древней она казалась только Коле, а еще, почти все время, самой себе. Когда печка хорошенько разогрелась, надела туфли, накинула пальто, тихонько отодвинула засов, и ощупью нашла путь в темноте двора. Открыла дверь нужника. Неловко присела над дырой, стараясь не вдыхать зловонный воздух. За спиной послышался тихий шорох. Длинная серая тень мелькнула под ногами и растворилась в мраке двора, — она научилась не закрывать дверь, чтобы крысы могли выскочить. Подрагивая от отвращения, все еще чувствуя прикосновение юркого тельца к лодыжке, она оторвала кусок от газеты «Украинское слово». Быстро привела себя в порядок, встала, опустила одежду. Как только снова оказалась во дворе, вдохнула полной грудью. Здесь, в Подоле, всюду проникала вонь от гниющего мусора, смешанная с запахом прогорклого жира. Но она уже привыкла, а по сравнению с ароматом здешнего туалета, воздух снаружи казался свежим и чистым. Постояла немного, потом вернулась в дом.

Стараясь не шуметь, она сняла пальто, расстегнулась, налила из ведра в лохань немного воды, тщательно следя за тем, чтобы израсходовать ее как можно меньше. Вода здесь на вес золота: каждый день одному из них приходится набирать ее в Днепре. Спустив платье, она торопливо помылась. Теперь сверху доносился приглушенный топот. Хорошо, что они отправятся вместе с Любой. Она положила на сковородку остатки картофельных очисток. Горячие оладьи прибавят Коле сил перед долгой дорогой. Картошка зашипела, она с наслаждением ощутила аромат еды.

Пора будить сына. Совсем недавно она ласково шептала ему на ухо, что надо вставать, щекотала. Но теперь он стал стесняться, и, чтобы дать ему почувствовать себя хоть немного самостоятельным, она натянула посередине комнаты старую занавеску. Так что она просто подошла к его постели и громко окликнула сына. Он недовольно замычал; завтрак почти готов, сказала она. «Сегодня у нас оладьи!» — подкупала она его. Коля снова застонал и повернулся на другой бок, но она знала, что скоро мальчик спрыгнет с кровати. Он с таким нетерпением ждал, когда настанет время отправиться в путь.

Пока она занималась завтраком, он натянул штаны и фуфайку, подошел, соблазненный восхитительным ароматом еды, принюхался, сел за стол. Она объявила, что сначала надо сполоснуться, но до этого сходить в туалет, потому что воды осталось мало, так что помыться второй раз не получится. Прожив три последних года в таких ужасных условиях, они не заболели только потому, что тщательно соблюдали элементарные правила гигиены. Мальчик проворчал, что еще не хочет, но натянул пальто, ногой распахнул дверь, вышел.

За завтраком он снова расспрашивал о стране, в которую их отправят. Лиза с трудом припомнила, чему ее учили в детстве: благоухающие апельсиновые рощи, ливанские кедры… Иисус ходит по воде, «роза Шарона»… В ее памяти закон божий и география образовали причудливую смесь, последнюю она никогда не любила, и теперь чувствовала себя полной невежой. За окном начало светать, она бросила взгляд на ужасный двор, заваленный отбросами, на горы мусора вдалеке. «По сравнению со здешней жизнью, там рай. Нам будет хорошо. Вот увидишь».

Но Коля выглядел не очень радостно. Он сильно расстроен тем, что его лучшие друзья, Шурка и Бобик, не могут поехать, ведь они не евреи. Она знала и другую причину беспокойства: мальчик боялся, что потом их не сможет разыскать отец.

«Не волнуйся, он нас найдет. Они составят списки всех, кто уехал. Когда папа вернется в Киев, он получит точный адрес и сразу приедет к нам.» Лиза старалась, чтобы выражение лица и голос не выдали ее, и притронулась к шее, где висел крестик. Каждый раз она говорила себе, что еще не пришло время сказать мальчику правду: его отец не вернется. Когда они окажутся в безопасности, подальше отсюда, там, где можно начать новую жизнь, она все ему откроет.

После завтрака она использовала последние запасы воды, чтобы сполоснуть тарелки, вытерла их и положила вместе с другими вещами. Чтобы хоть как-то выжить, почти все пришлось заложить или продать, но то, что осталось, едва уместилось в стареньком чемодане. Пока на него не сел Коля, Лиза никак не могла защелкнуть замки. Для верности она обвязала его веревкой. К счастью, он был очень прочным, и в свое время обошелся ей недешево. Она потратила на него часть денег, подаренных отцом, когда ей исполнилось семнадцать. Лиза вспомнила, как уезжала из Одессы. Сегодня ее преследовало то же самое странное и неприятное ощущение, что и тридцать с лишним лет назад. Грудь казалась совершенно полой, и в то же время такой тяжелой, словно ее накачали свинцом.

Кроме чемодана, они возьмут с собой бумажный пакет. В нем бутылка воды, луковицы и пара картофелин. Коля украл их несколько дней назад, когда по всему городу грабили склады и магазины. Она едва не умерла от страха за сына, и все-таки решила оставить еду. Трудно уличить в краже горстки овощей, а возвращать их владельцу почти так же опасно, как стащить. Она доверила пакет Коле, наказав крепко держать его и не ронять.

Они оделись, постояли, неуверенно глядя друг на друга. Нельзя показывать мальчику, как ей страшно, подумала она, и весело произнесла: «Попрощайся с тараканами навсегда!». Но Коля чуть не плакал. Ведь он совсем еще ребенок, несмотря на «взрослые» повадки! Она прижала его к себе. Все будет хорошо, сказала она, я так рада, что у меня есть ты, мой помощник.

Оставив свои вещи на крохотном пятачке перед дверью, они поднялись на второй этаж посмотреть, как обстоят дела у Щаденко. Но Люба и ее дети метались по комнате, у них еще царил полный беспорядок. Три ребенка и престарелая свекровь, за которой нужен постоянный присмотр, — Люба уже сейчас, в начале утомительного дня, выглядела уставшей. Она натягивала платье на самую младшую, Надю; на полу валялась одежда. Как всегда, Павел и Ольга совсем ей не помогали, а в углу ныла старуха. К ее причитаниям прибавились вопли Нади, — она только сейчас поняла, что любимую кошку Баську с собой не возьмут. Мать утешала ее: Бася не пропадет, на заднем дворе полно объедков. Но девочка была безутешна. «Я могу помочь?» — спросила Лиза. Люба покачала головой. Вы идите, постарайтесь занять хорошие места, сказала она; они подойдут позже. Люба понятия не имела, как доставить свекровь к вокзалу, но они, как всегда, что-нибудь придумают.

Рядом с деревянным ящиком лежали сапожные инструменты. Лиза недоумевающе взглянула на подругу; та покраснела и опустила голову. Никакие слова не помогут: Люба понимает, что если мужа все-таки освободят, только чудо поможет ему разыскать семью, но обязательно возьмет с собой его вещи. К тому же, Лиза чувствовала себя виноватой: почти все, что принадлежало Виктору, пришлось продать, чтобы как-то прокормиться. Но ведь ее посылки и письма возвращались, значит, Виктора почти наверняка нет в живых, а муж Любы, насколько она знает, пока содержится в одном из лагерей. Его арестовали за то, что он однажды пожаловался клиенту на отвратительное качество кожи, с которой приходилось работать.

Судя по звукам, долетавшим из других квартир, там тоже начали собираться. «Ты лучше иди», — сказала Люба. — «Так рано народа должно собраться немного». Коля нетерпеливо пятился к двери, но Лиза не спешила уходить, охваченная сомнениями. Но, кажется, лучше ничего придумать нельзя, — прийти пораньше, занять лучшие места… Две седоволосые женщины обнялись, Люба всплакнула. Она всегда отличалась большой чувствительностью. Пока она вытирала глаза, Коля вытащил из кармана замасленную колоду карт и показал Паше: он не забыл! Потом они спустились, — мальчик впереди, мать следом за ним, — подняли чемодан и зашагали по узкому проулку, ведущему к улице. Наступил рассвет, но было еще довольно темно.

Дойдя до конца проулка, они ошеломленно остановились. Исход охватил весь Подол! Вместо того, чтобы быстро добраться до назначенного властями места, пришлось нырнуть в гигантский людской поток во всю ширину улицы, медленно текущий вперед. Однажды Лиза оказалась среди болельщиков, спешащих на футбольный матч, но к стадиону шли в основном мужчины, к тому же не обремененные багажом. Сегодня люди, сбившиеся в ползущую по улице человеческую массу, как улитки, тащили на себе свой дом: старые фанерные футляры, плетеные корзины, ящики со столярными инструментами… Все здоровые мужчины ушли вместе с армией, и толпу составляли увечные, инвалиды, женщины и их плачущие дети. Старики, прикованные к постели больные отправились в путь вместе с остальными. У некоторых пожилых женщин на шее, словно гигантские ожерелья, висели связки луковиц. Впереди Лизы шагал мускулистый паренек: он нес на себе древнюю бабушку. Очевидно, многие семьи скинулись и наняли телеги, чтобы перевезти своих стариков и вещи. В Подоле обитали лишь беднейшие из бедных, но у каждого оказалось больше утвари, чем они могли нести с собой. Впереди скопилось настоящее море людей, и Лиза осознала: только если очень повезет, они смогут найти сидячие места, а занять их для Любы и ее семейства попросту невозможно.

Чемодан оказался очень тяжелым, слишком тяжелым для Коли, — он растрогал Лизу своей вежливостью, предложив временно обменяться поклажей, — и сначала она даже была довольна, что людской поток впереди то и дело замирал, так что приходилось ждать. Она с облегчением ставила чемодан на землю, переводила дух. Добротное изделие настолько выделялось среди жалкого скарба остальных, что она даже испытывала неловкость. И вот, во время одной их таких вынужденных остановок, случилось нечто чудовищное. Из дворика дома выскочила старуха в грязном платке, схватила их чемодан и убежала обратно. Лиза и Коля с криками протолкались сквозь толпу, добрались до калитки. Но от стены отделились двое мускулистых мужчин и преградили путь. За ними виднелась целая гора награбленных вещей. Лиза умоляла, плакала; мужчины стояли как вкопанные. Люди медленно двигалась вперед, проходящие мимо отводили глаза. Ни полиции, ни солдат, помощи просить не у кого. Лиза с мокрым от слез лицом отошла от забора. Коля тихонько взял ее за руку, и толпа унесла их с собой. Она перестала плакать и вытерла глаза, ее переполняло чувство полной безнадежности и отчаяние при мысли о навсегда потерянных сокровищах — письмах, альбоме с фотографиями, картине Пастернака, одежде, так тщательно упакованных прошлым вечером.

В окнах домов, мимо которых они шли, виднелись лица жителей. На одних явственно читалась жалость, другие расплылись в злорадной улыбке. Появились группы солдат, они пристально разглядывали проходивших. Несколько немцев окликнули девушку, которая шла впереди Коли: «Komm waschen!», указывая на двор, как будто хотели, чтобы она там убрала. Она обернулась на крик, и при этом заметила Лизу, но, кажется, не обратила на нее никакого внимания. Зато Лиза сразу вспомнила дочь первого виолончелиста Оперы, обратилась к ней по имени, — Соня, — и девушка пристально оглядела седоволосую женщину, тщетно роясь в памяти. Наконец, она узнала супругу Беренштейна, хотя та сильно изменилась. Лиза боялась, что девушка откажется с ней общаться, и приняла бы это как должное. Ясно, что Виктор пожертвовал ради безопасности своей семьи свободой и даже жизнями многих музыкантов Оперы. Среди тех, кого он назвал следователям, оказался отец девушки. Но Соня обрадовалась, что встретила знакомого человека, хотя раньше они почти не общались. Она пропустила их вперед.

Может быть, Лиза знает, когда отправляется поезд, спросила Соня. Девушка боялась, что они не смогут попасть на него. Снова пришлось остановиться, и она встала на цыпочки, пытаясь разглядеть, что случилось. Но кроме бесконечной серой массы голов и наполненных семейной утварью телег, не смогла ничего различить. Она безнадежно вздохнула. Соня устала, тяжелый чемодан оттягивал ей руку. «Вы мудро поступили, лучше идти налегке», — сказала она, кивнув на пакет, который сжимал мальчик. Лиза поделилась своим горем. После кражи чемодана у них не осталось ничего. «Постарайтесь не расстраиваться», — отозвалась девушка, — «ходят слухи, что багаж они отправят отдельно, а когда мы приедем в Палестину, разделят все вещи поровну».


Слухи… со вчерашнего дня одни только слухи. Утром мальчики влетели в комнату: на заборе висит объявление, там уже собираются люди. Они с Любой бросили шитье, выбежали на улицу, протолкались сквозь возбужденную толпу. Распоряжение на русском, украинском и немецком, как всегда, отпечатали на дешевой серой оберточной бумаге. В нем говорилось, что все жиды, проживающие в Киеве и окрестностях города, должны явиться к восьми часам утра в понедельник 29 сентября 1941 года, на перекресток улиц Мельниковской и Дохтуровской (возле кладбища). С собой взять документы, деньги, ценные вещи, а также теплую одежду, нижнее белье и так далее. Жиды, не выполнившие приказ, и обнаруженные в любом другом месте, будут расстреляны.

Странно, но обыденные, нестрашные слова (теплая одежда, нижнее белье) заставляли цепенеть от ужаса больше, чем презрительно-безжалостное «жид». Люди шепотом повторяли распоряжение, фразу за фразой, словно не могли его понять. «Гетто, гетто», — негромко сказал кто-то, а пожилая женщина начала стонать. «Они нас обвиняют в поджогах», — произнес седобородый старик. Стоящие рядом с ним машинально повернули головы в сторону центра. Там воздух еще был раскален от пламени пожаров, с которыми не справились до сих пор.

Немцы с триумфом вошли в город неделю назад, как долгожданные избавители от русского ига. Их встретили хлебом и солью. Парикмахеры, — украинцы и евреи, — стригли любезных германских офицеров. Никто особенно не переживал из-за того, что в роскошных квартирах в Крещатике вместо коммунистических функционеров и находившихся в фаворе актеров и музыкантов, поселились немецкие генералы. Когда новые жильцы с комфортом расположились в апартаментах с картинами и фортепиано, весь район превратился в пылающий ад. От взрывов гибли и местные жители, и пришельцы. Лиза вместе со всеми ходила смотреть на то, как огонь пожирает исторический центр Киева, где она когда-то жила.

Ясно, что взрывы организовали большевики, хотя они клеймили позором фашистских варваров, как будто немцы решили сами себя уничтожить! В городе остались их люди, они и привели в действие адские машины. Но вскоре стал распространяться слух, что все устроили жиды. Вот почему немцы издали приказ, они винят евреев и высылают в гетто, скорее всего, в Польшу. Но даже если кто-то из них замешан, как можно наказывать всех?

Именно там, возле клочка серой оберточной бумаги на заборе, Люба Щаденко повела себя как святая. Она вывела Лизу из толпы и вполголоса сказала ей: «Тебе идти не надо. Ты не еврейка. Я присмотрю за Колей. У меня три ребенка, станет четверо». Лиза вспыхнула: неужели она способна отправить сына в гетто, а сама сбежать! Но тут же самоотверженность и великодушие подруги предстали перед ней во всем величии, и на глаза навернулись слезы. Она и так стольким обязана этой женщине! Когда забрали Виктора, и им с Колей пришлось съехать с квартиры, именно Люба, нищая швея, оставшаяся без мужа, поселила их в своем крошечном ветхом домишке. А ведь она едва ее знала! Виктор дал ей работу, обьяснила Люба, когда она, беременная, осталась без куска хлеба, теперь пришло время отплатить добром за добро. Но она не только предоставила им бесплатное жилище. Люба постоянно подкидывала работу, чтобы они могли как-то выжить. И вот теперь — такое! Нет, Люба не святая, — она ангел! Лиза сжала ей руки. «Нет, но спасибо тебе! Мы поедем вместе».

К счастью, новости вселяли надежду. Ни о каком гетто речь не идет. Германия — культурная, цивилизованная страна. Лиза, прожив двадцать лет среди немецких друзей, сама прекрасно знала это. Даже коммунисты последние два года перед войной только хвалили их. Ну а когда по всему Крещатику гремели взрывы, разве они не рисковали жизнью, не рассылали патрули, не предупреждали людей, чтобы те покинули опасную зону? Они спасали стариков, детей, инвалидов, — тех, кого якобы собираются отправить в гетто! Нет, нет, их просто эвакуируют подальше от линии фронта, в безопасное место. Почему тогда, спросил кто-то, сначала увозят евреев? Ответ последовал сразу, доверительным тоном: «Потому что они тесно связаны с немцами».

Но как объяснить презрительно-грубый тон объявления? «Жиды…» Подобные слова оскорбляют лишь евреев; для немцев они не отличаются от любых других, вроде «теплой одежды, нижнего белья». И посмотрите-ка, — заметила одна молодая женщина, — они написали «Мельниковская и Дохтуровская», вместо улиц Мельникова и Дегтярева. Ясно, что подлинный приказ попал к негодному переводчику. Именно по его вине документ выглядит так жутко.

Лиза знала, что германский текст ничем не отличается от перевода, но молчала. Она пребывала в полной растерянности. Ее дар предвидения исчез вместе с прежней жизнью. Оставалось лишь молить Бога и надеяться, что мрачные пророчества не сбудутся. И вот, всего час спустя, когда начали укладывать вещи, весь Подол облетели хорошие вести: их отправляют в Палестину.


Шел час за часом, но конца пути так и не было видно. «Пробка» впереди не рассасывалась, а сзади на них давила огромная масса людей. Особенно трудно пришлось тем, кто с детьми, и Лиза начала беспокоиться о семье Щаденко. Почему они с Колей не остались, не помогли Любе? Но тогда казалось самым правильным уйти пораньше, чтобы успеть занять сидячие места… Женщина рядом с ними пыталась управиться с четырьмя детьми. Старшему на вид десять-одиннадцать лет, а младшей еще не исполнился год. Лиза помогла ей. Она взяла на руки девочку, чтобы измученная мать могла немного передохнуть. Ребенок кричал; Лиза без особого успеха пыталась успокоить его ласковыми словами, потом стала вполголоса напевать, и вскоре надсадный плач перешел в хныканье. Девочку сильно уродовала заячья губа, от нее воняло. Надо сменить подгузник, но как сделать это в самой гуще толпы? Ее мать, наверное, ничего не заметила, жители Подола привыкли к вони, вшам, крысам и другой нечисти. Лиза чувствовала себя чужой среди них, кроме Любы она ни с кем не общалась. Девочка снова начала кричать, мать пожелала сама успокоить ее. Лиза с облегчением отдала ребенка. В ней все кипело от ярости. Какое безобразие, что маленькие дети и старики так страдают из-за чьей-то халатности!

Коля устал и раздражался все больше и больше, — что тут удивительного? Она попыталась отвлечь его игрой в «слова», но мальчик равнодушно отвернулся. Во время почти получасовой остановки, она попросила его показать Соне карточные фокусы. Коля неохотно кивнул. Широкий чемодан девушки использовали вместо стола. Она вежливо улыбалась, то и дело пытаясь разглядеть, что делается впереди.

Соня очень горевала из-за того, что не смогла взять с собой виолончель отца, — единственное утешение в черные дни после его ареста. Лиза не могла смотреть ей в глаза. Она хотела как-то выразить сочувствие, попросить прощения, но не находила слов.

Они шли две минуты, останавливались на пять. Мимо уже тянулась стена еврейского кладбища; солнце нещадно пекло. Лиза задыхалась в своей изъеденной молью шубе, но боялась, что если снимет, утащат и ее. Но Коле разрешила стянуть пальто, с условием, что он его не выпустит из рук; она обещала дать ему воды, когда устроятся в поезде. Пакгауз расположен совсем рядом с кладбищем, так что уже недалеко. Наверняка толпа вот-вот сдвинется с места? Как все-таки плохо власти все организовали!

И действительно, они немного прошли вперед. Там виднелась ограда из колючей проволоки, немецкие солдаты и местные полицейские, выстроившиеся по обе стороны улицы. Как на любых вокзалах, стоял ужасающий шум, царила неразбериха: кроме тех, кого отправляли, здесь скопилось множество русских и украинцев, которые пришли проводить родственников, друзей, соседей, либо помочь дойти инвалидам, донести багаж. Одни пытались пробиться сквозь толпу, чтобы вернуться, другие так же настойчиво рвались вперед, желая убедиться, что родные благополучно устроились в вагоне. Лиза даже видела, как прощались мужья и жены: неудивительно, что все так затянулось.

Изнемогающий Коля тяжело, по-стариковски вздохнул; Лиза взъерошила мальчику волосы. Скоро она не сможет так делать, ростом он уже с нее, и продолжает расти не по дням, а по часам. Соня передала, что сейчас подгонят с запасного пути пустой состав: только что отправился в путь переполненный поезд. Говорят, его набили людьми так плотно, что они стояли в проходах, не в силах шевельнуться. Предстоит немыслимо тяжелый переезд.

Им пришлось прижаться к стене, чтобы пропустить телегу. Возница неистово размахивал кнутом. Доставив чужой скарб к барьеру, он отправлялся за новой партией. Сквозь открывшийся впереди проход, было видно, как все пожитки сваливают слева в одну огромную кучу. Наверное, Соня права: багаж отправят отдельно, в другом поезде, а когда они приедут, вещи распределят поровну. Или они прикрепили к каждому чемодану бирку с данными владельца? Лизу все это уже не волновало, но многие запаниковали, стали лихорадочно отрывать клочки бумаги, привязывать их к чемоданам, чтобы как-то пометить свою собственность.

Поздно: неожиданно за колючей проволокой образовалось свободное пространство, и под напором толпы они ринулись вперед. Трудной работой по быстрой и эффективной укладке багажа руководил высокий, видный казак с окладистой черной бородой. Нельзя было не восхититься его внешностью, спокойной силой и властью, исходившей от него; невозможно не посочувствовать солдатам и полиции, которым приходилось сдерживать разгоряченную недовольную толпу. Лизу и Колю наконец-то пропустили за ограждение. Но никакого поезда они не увидели. Те же толпы застывших в ожидании людей, только место изменилось; и все же сознание, что конец пути совсем близко, прибавило немного бодрости. Как в очереди за билетами в кино, когда после долгого ожидания снаружи, наконец оказываешься в переполненном фойе. Словно чтобы усилить аналогию, у людей стали собирать «теплую одежду». К Лизе подошел солдат и деликатно снял с нее шубу, а потом забрал пальто у Коли.

Никто не проявлял такой вежливости с тех пор, как она перестала выступать.

Лизу пробрала дрожь. Не из-за холода, даже без шубы она страдала от духоты. Где-то рядом время от времени глухо стучал пулемет. Наверное, беспокоиться не из-за чего, но звуки вселяли тревогу. Людей вокруг тоже понемногу охватывал страх; чтобы заглушить панику, они сосредоточились на тривиальных вещах. Соня, к примеру, старательно подкрашивала губы. Конечно, там не расстреливают людей (скажем тех, кто не выполнил приказ о депортации и попал в облаву). Детский плач странным образом действовал успокаивающе: такой привычный, возвращающий в нормальную жизнь элемент повседневности. Сегодня ясный день, звуки доносятся издалека, откуда-то с полигона, или даже с линии фронта. Лиза обняла за плечи Колю, спросила, не хочет ли он пить. Мальчик выглядел совсем нездоровым и бледным. Он молча кивнул.

Она развернула пакет, дала ему стакан и бутылку с водой. Потом поделилась с Соней картошкой и луком, и получила взамен немного черствого хлеба и два кусочка сыра. Другие тоже, присев на свои пожитки, неторопливо ели. Две разных сцены слились в одну: усиливающаяся тревога, даже паника, и тут же — пикник на природе. Над головой низко кружил самолет; через короткие интервалы звучали пулеметные очереди, но люди то ли не слышали, то ли решили забыть обо всем, пока ели.

Солдаты пропускали их небольшими группами. Они отсчитывали определенное количество голов, отправляли вперед, ждали, потом процедура повторялась. Лиза попыталась проглотить кусочек сыра, но во рту пересохло. Ее рассудок наконец принял то, что она осознала сразу, как только оказалась за колючей проволокой — их сейчас всех убьют. Она вскочила на ноги с энергией двадцатилетней, заставила встать Колю и вместе с мальчиком кинулась к заграждению. Многие до сих пор пытались выбраться, а толпа по-прежнему напирала. Лиза, крепко сжав руку Коли, пробилась к высокому казаку, раздававшему приказы. «Извините, я не еврейка», — задыхаясь, произнесла она.

Он потребовал удостоверение личности. Она порылась в сумке и, к своему счастью, нашла просроченный документ, который ей выдали по прибытии в СССР. Там значились ее прежняя фамилия и национальность — украинка. Казак сказал, что она может идти. «А он?» — Лиза указала на мальчика.

«Он мой сын. Он тоже украинец!»

Но он требовал документы, а когда она стала уверять, что потеряла их, выхватил сумку и нашел продуктовую карточку. «Беренштейн! Еврейчик! А ну, назад!» Он толкнул Колю, и мальчик затерялся в гуще людей. Лиза кинулась за ним, но казак рукой преградил путь. «Ты не жидовка, тебе туда не надо». «Но я должна!» — она задыхалась. — «Пожалуйста!» Казак помотал головой. «Только жиды».

«Я тоже жидовка!» — она старалась протиснуться мимо него. — «Правда! Мой отец был жидом. Я говорю правду!» Он угрюмо улыбался, и не убирал руку.

«Майим раббим ло юкхелу лекхаббот эт-ха-ахава у-нехарот ло йиштефуха!» — прокричала она. Он презрительно пожал плечами, опустил руку, кивнул. Она увидела белое лицо сына, бросилась к нему, расталкивая людей. Он обхватил ее руками, прижался. «Что с нами будет, мама?»

«Я не знаю, милый». Она обняла его и покачивала, стараясь успокоить. Здоровенный солдат из местных ополченцев подошел к девушке, стоявшей рядом: «Дашь мне, и я тебя выпущу». На ее лице застыло бессмысленное выражение. Солдат немного постоял, потом зашагал прочь. Лиза догнала его, схватила за рукав. «Я слышала, что вы сказали той девушке. Я согласна. Я все сделаю. Только выпустите меня и сына». Тот молча посмотрел на сумасшедшую старуху и отвернулся.

Их вместе с другими направили дальше, толкая с разных сторон, чтобы выстроить в цепь. Коля спросил, посадят ли их сейчас на поезд. Она собралась с духом. Да, наверное, ответила она мальчику спокойно, вообще, бояться не надо, она будет рядом. Их группу повели. Все сразу замолчали. Они молча шли под конвоем немцев. Впереди ждали солдаты с собаками.

Они оказались в узком проходе между двумя шеренгами. Солдаты закатали рукава, у каждого в руке зажата резиновая дубинка или палка. На их головы, плечи, спины со всех сторон посыпались удары. Кровь залила ей рот, но она совсем ничего не ощущала, потому что старалась защитить голову своего мальчика. Она содрогалась с каждым страшным ударом, обрушившимся на него, — один попал в пах, — но ее собственное тело стало почти нечувствительным к боли. Его дикие крики стали частью всеобщего стона, в который вплетались счастливый смех и выкрики солдат, лай овчарок, но для нее голос мальчика заглушал все остальные звуки, даже ее саму. Он начал падать; она схватила его за руки и удержала. Им пришлось бежать прямо по телам упавших, которых затравили собаками. «Schnell, schnell!» — хохотали солдаты.

Их согнали на площадке, со всех сторон окруженной военными, заросшем травой клочке земли, на котором всюду валялась одежда. Украинцы-полицейские хватали людей, били, кричали: «Снять все с себя! Быстро! Шнель!» Коля согнулся от боли и рыдал, но она негнущимися пальцами стала расстегивать ему пуговицы. «Скорее, милый! Делай, что они говорят». Она видела, что замешкавшихся избивают кулаками, дубинками, кастетами. Она стянула платье и белье, сняла туфли и чулки, одновременно помогая раздеться мальчику, потому что у него тряслись руки, он не мог справиться с пуговицами и шнурками ботинок. Полицейский стал бить ее дубинкой по плечам и спине, в панике у нее не получалось быстро расстегнуть корсет; в конце-концов, рассвирепев из-за тупости этой плоскогрудой старухи, он просто сорвал его.

Теперь, когда они разделись, на какое-то время их оставили в покое. Рядом группу голых людей, как овечек, гнали куда-то. Нашарив в куче одежды свою сумку, Лиза вытащила платок и осторожно вытерла кровь и слезы с лица мальчика.

Она бросила взгляд на все еще лежавший там документ и быстро приняла решение. Среди бледных фигур оцепеневших полубезумных людей выделялся немецкий офицер, — кажется, он тут командует. Она уверенно подошла к нему, протянула бумагу и на чистом немецком языке заявила, что вместе с сыном попала сюда по ошибке. Они провожали друзей и не смогли выбраться из толпы. «Посмотрите! Я украинка, замужем за немцем». Офицер, нахмурившись, пробормотал, что сегодня слишком много сделано таких ошибок. «Оденьтесь и ступайте на этот холмик», — он указал туда, где уже сидела горстка людей. Она бросилась назад, сказала Коле, чтобы он быстро оделся и шел за ней.

Те, кто сгрудился наверху, почти обезумели от ужаса и онемели. Лиза как завороженная, не могла оторваться от сцены, которая разыгрывалась перед ней. Группы окровавленных людей, пройдя сквозь строй солдат, одна за другой, спотыкаясь и крича, появлялись внизу; каждого хватали полицейские, снова избивали и сдирали одежду. Это повторялось снова и снова. Некоторые заходились в истерическом смехе. Кто-то за несколько минут превращался в старика. Когда дар (проклятие?) предвидения так безвозвратно подвел Лизу, когда ее мужа подняли с постели и увели, она за ночь поседела, — то, о чем писали в книгах, оказалось правдой. Теперь то же самое происходило у нее на глазах. Среди тех, кого пригнали вслед за ними, она увидела Соню: пока девушку раздевали и вели на расстрел, ее иссиня-черные волосы стали белыми. И такое случалось со многими.

Выстрелы доносились из-за высокой отвесной стены. Немцы разбивали людей на небольшие группы и гнали сквозь отверстие, спешно прорытое в песчанике. Стена все скрывала, но, конечно, люди понимали, куда их привели. Правый берег Днепра весь изрезан глубокими оврагами, а этот был огромным, широким и глубоким, как настоящее горное ущелье. Если крикнуть, стоя на одной стороне, до противоположной звуки едва долетят. Крутые склоны кое-где нависали над землей; внизу струился небольшой ручеек с прозрачно-чистой водой. Вокруг разбросаны кладбища, рощи и участки возделанной земли. Местные жители называли это место Бабьим Яром. Коля часто играл здесь с приятелями.

Обреченные на смерть люди все без исключения прикрывали руками низ живота. Большинство детей тоже. Кто-то из мужчин получил удар в пах, но все-таки главной причиной была инстинктивная стыдливость, которая заставляла Колю с недавних пор скрывать от нее свою наготу. И ее мальчик там, внизу, прикрылся. Он страдал от боли, но и от чувства неловкости тоже. В таком виде похоронили Иисуса. Женщины старались заслонить и грудь. Чудовищное и странное зрелище, — забота о приличиях в последние секунды жизни.

Коля до сих пор судорожно прижимал руки к паху. Он согнулся и, не переставая, дрожал, хотя она обняла его, согрела, попыталась успокоить. Он молчал. Потрясение лишило его способности говорить.

Ей самой необходимо собрать все силы и не сломаться. Надо было выдержать, даже когда, пройдя сквозь строй солдат с овчарками, сюда, шатаясь, вышла Люба Щаденко, крепко держа маленькую Надю. Ротик трехлетней девочки распахнулся в беззвучном вопле. Лица Любы, Ольги и Павла, показавшихся вслед за матерью, заливала кровь. Их бабушку Лиза не увидела. Ей показалось, что, когда Люба стягивала платье, она на какое-то мгновение подняла голову и бросила осуждающий взгляд на подругу. На самом деле, в тот момент она не могла ничего увидеть. Раздевшись, Люба стала возиться с пуговицами надиного платья, но слишком медленно. Полицейский, разозлившись, вырвал у нее ребенка, словно мешок с картошкой оттащил к стене, и, размахнувшись, бросил вниз.

«Дева Мария… Ora pro nobis…» Лиза бормотала молитвы своего детства, зажмурив глаза; сквозь опущенные веки неудержимо рвались наружу слезы.

Такое невозможно выдумать, все происходило на самом деле. Лиза ничего не слышала: ни разъяренных криков, ни воплей и стонов, ни стука пулеметных очередей. Как в немом фильме. По голубому небу неторопливо проплывали белые кучевые облака. Она даже начала сомневаться, что за песчаной стеной происходят какие-то страшные вещи. Что может быть ужаснее того, что пережили они сейчас, или по крайней мере сравняться с этим? Непонятно, куда деваются люди, но их не убивают! Она так и сказала Коле: «Нас просто пугают. Вот увидишь, скоро мы вернемся домой, там ты встретишь Пашу и всех остальных». Она сама не могла убить даже таракана, и не понимала, кому и зачем нужна смерть стольких людей? Немцы выстраивают их на краю оврага, стреляют поверх голов, и, вдоволь насмеявшись, велят одеться в чистое и занять места в поезде. Бред, но альтернатива казалась гораздо большим безумием. Она почти убедила себя, и продолжала так думать даже после того, как услышала слова украинского офицера: «Сначала расстреляем евреев, потом вас выпустим».

Он обращался к молодой женщине, Дине Проничевой, работавшей в Киевском театре кукол. Лиза как-то раз встречалась с ней и сразу узнала. Пожилая пара, скорее всего, ее родители, которых отправили сюда раньше, махали ей, чтобы дочь попыталась выбраться. Дина не стала раздеваться. Она уверенно подошла к украинскому офицеру, стоявшему у холма. Лиза услышала, как девушка потребовала, чтобы ее отпустили. Она предъявила содержимое сумочки. Дина никак не походила на еврейку, — еще меньше, чем Лиза с ее длинноватым носом, — фамилия у нее была русской. Она говорила по-украински. Офицер поверил ей и обещал выпустить позже. Теперь она сидела немного ниже Лизы. Как почти все обитатели холма, она опустила голову, закрыла лицо руками, — сказались чудовищное потрясение и горе, а еще, возможно, девушка боялась, что кто-то узнает ее и крикнет: «Она грязная жидовка!» в надежде спасти собственную шкуру.

Лиза вспомнила молитву, хранящую от ночных кошмаров, которой ее научила няня, и теперь повторяла ее. То, что происходит, настолько невероятно, что сон развеется, она вернется в нормальную жизнь. Но хотя молитва немного помогла взять себя в руки, кошмар продолжался. В этой реальности детей бросают в пропасть, как мешки с зерном в телегу, а по податливой белой женской плоти молотят, как крестьянки по мокрому белью. Начищенный до блеска носок сапога, по которому постукивает хлыстом скучающий офицер у холмика. «Господь Спаситель…»

Она бессильна помочь Коле. Оставалась только молится, чтобы всех остальных убили как можно быстрее, избавив от лишних мучений, а их отпустили домой. Она повторяла про себя эту бесстыжую молитву снова и снова. Но ни на мгновение не пожалела, что отвергла предложение Любы и осталась с Колей. Теперь она понимала, в чем смысл запрета на рождение ребенка. Но мысль о мальчике, ее мальчике, брошенном сюда вместе с чужими, скажем, с детьми из детского дома, которых только что пригнали вниз, была во сто крат страшнее, чем страх смерти.

Она впала в состояние транса. Все, что совершалось перед ее глазами, происходило медленно и беззвучно. Возможно, она и в самом деле оглохла. Вокруг разлилась невообразимая тишина, какой не бывает даже самой глубокой ночью. Облака проплывали по небу с той же страшной, неестественно-леденящей неторопливостью. Все вокруг окрасилось в лиловато-розовые тона. На горизонте образовалась огромная клубящаяся масса; из нее сформировались три причудливых фигуры. Беспрерывно меняя форму и цвет, они поплыли на другой край неба. Облака не понимали, что происходит внизу. Им казалось, что сегодня обычный день. А если бы узнали, так удивились… Паучок, терпеливо карабкавшийся вверх по травке, тоже думал, что он лезет по самому обычному стебельку, ничем не отличавшемуся от тех, что растут на обычном поле.

Бесконечный полдень, вырванный из нормального времени, постепенно переходил в вечер, стало смеркаться.

Неожиданно к холму подкатила военная машина. В ней сидел высокий плечистый офицер в прекрасно подогнанном мундире, с хлыстиком в руке. Рядом примостился русский пленный-переводчик.

«Это кто?» — через переводчика отрывисто спросил у полицейского офицер, указав хлыстом на сидевших наверху. Их набралось уже человек пятьдесят.

«Там наши, украинцы. Они провожали знакомых, их надо выпустить».

Лиза слышала, как офицер закричал: «Расстрелять всех немедленно! Если кто-нибудь выйдет и начнет болтать, завтра не увидим здесь ни одного еврея!»

Лиза нащупала руку Коли и крепко сжала, а русский громко, слово в слово, перевел приказ. Мальчик начал задыхаться; она сильнее сомкнула пальцы, его рука начала дрожать. Лиза прошептала: «Бог поможет нам, родной, вот увидишь». В ноздри неожиданно ударил неприятный запах: Коля не справился с собой… Она крепко обняла его, поцеловала; слезы, которые она удерживала почти весь день, теперь ручьем хлынули из глаз. Мальчик не плакал; пока они сидели здесь, он не произнес ни слова.

«Ну ладно, шевелитесь! Вперед! Ну-ка, встать!» — крикнул полицейский. Люди поднимались, как пьяные. Они вели себя тихо и послушно, словно им только что велели пойти поужинать. Было уже довольно поздно, наверное поэтому немцы не стали раздевать группу, и сразу повели их к отверстию в стене.

Лиза и Коля шли в самом конце цепочки. За стеной открылся песчаный обрыв с почти отвесными склонами. Стало так темно, что она не могла как следует разглядеть его. Одного за другим, их гнали по едва заметной тропинке.

Слева — склон, справа — глубокий провал. Тропинку специально проложили для сегодняшней казни; она была такой узкой, что люди инстинктивно прижимались к песчанику, чтобы не сорваться вниз. У Коли подогнулись колени, но мать крепко держала его за руку, и он не упал.

Им приказали остановиться, повернуться лицом к оврагу. Лиза посмотрела вниз, и у нее закружилась голова. Она увидела море покрытых кровью тел. На противоположной стороне стояли пулеметы, рядом — несколько солдат. Немцы разожгли костер и, кажется, варили кофе.

Она сжала руку сына и велела закрыть глаза. Он не почувствует никакой боли, а когда перенесется в рай, она будет рядом. Мальчик подчинился. Лиза хотела сказать, что там его уже ждут папа и родная мама, но передумала. Солдат допил кофе и подошел к пулемету. Она начала молиться, слабый голос сына повторял слова за ней. Она скорее не видела, а чувствовала, как, один за другим, падают вниз стоявшие рядом, а поток пуль подбирается все ближе. Прежде чем он достиг их, она дернула Колю за руку, крикнула: «Прыгай!» и увлекла за собой.

Ей казалось, что падение длилось вечность, — наверное, здесь было очень высоко. От удара она потеряла сознание. Наступила ночь, она лежала в своей постели на правом боку, полусонная, а на стенах и под кроватью шуршали тараканы. Это шуршание отдавалось в ушах, заполнило голову. Потом она поняла, что звук издает огромная, колышащаяся масса людей; погружаясь в нее, тела постепенно утрамбовывались, те, кто еще жил, своим движением заставляли плотнее прилегать их друг к другу.

Она лежала в бескрайнем море крови на правом боку, рука, на которую упала, неестественно вывернута. Больно не было. Ни повернуться, ни пошевелиться не могла, потому что правая рука зажата (наверное, телом Коли). Она ничего не чувствовала. Кроме шуршания, вокруг раздавались иные странные, словно идущие из-под земли звуки: хрипение, стоны, кашель, всхлипывание сливались в приглушенный хор. Она хотела позвать сына, но лишь беззвучно распахнула рот.

Когда стемнеет, она найдет Колю, они выползут отсюда, доберутся до леса и убегут.

Солдаты подходили к краю обрыва, светили вниз фонариками, стреляли из пистолетов по тем, кто шевелился. Но недалеко от Лизы кто-то по-прежнему громко стонал.

Потом она услышала мягкие звуки шагов. Люди шли прямо по телам, совсем рядом. Немцы спустились на дно оврага. Они то и дело нагибались, снимали вещи с мертвецов, стреляли в тех, кто подавал признаки жизни.

Заметив какой-то блеск, эсэсовец склонился над старой женщиной, лежащей на боку. Когда он протянул руку, чтобы снять с шеи крестик, коснулся кожи и должно быть почувствовал, что в теле еще теплится жизнь. Оставив добычу, он выпрямился. Поднял ногу и обрушил ее на левую грудь. От страшного удара тело сместилось, но он ничего не услышал. Не удовлетворившись результатом, он с размаху вонзил сапог пониже спины. Снова ни звука, лишь громкий треск сломавшейся кости. Удостоверившись, что все в порядке, он сорвал крестик и продолжил обход, шагая по трупам.

Женщина, которая заходилась в беззвучном вопле, продолжала кричать; потом крики перешли в стоны, но ее никто не слышал. В наступившей тишине сверху донесся чей-то голос: «Демиденко! Давай, закапывай!»

Позвякивание лопат, потом глухие звуки. Земля и песок постепенно накрывали мертвецов. Вскоре дойдет очередь до седой женщины, которая еще жила. На нее начали сыпаться комья. Самое ужасное — быть похороненной заживо. Она крикнула, звучным, как в молодости, страшным голосом: «Я жива. Пожалуйста, убейте меня!» Это был задыхающийся шепот, но Демиденко услышал. Он смахнул землю с лица женщины. «Эй, Семашко! Тут одна еще жива!» Тот резво для эдакой громадины, подошел к приятелю. Пригляделся, узнал старуху, которая пыталась купить свободу своим телом. «Ну вот и трахни ее», — хохотнул он. Демиденко ухмыльнулся, стал распускать ремень. Семашко поставил ружье, повернул женщину на спину. Ее голова скатилась набок, она посмотрела прямо в глаза мертвому сыну. Потом Демиденко рывком развел ее ноги в стороны.

Семашко стал смеяться над ним; Демиденко пробурчал, что сейчас слишком холодно, а старуха уж больно уродлива. Он привел в порядок ремень и поднял ружье. С помощью приятеля раздвинул ее отверстие и, отшучиваясь, бережно, почти деликатно ввел штык. Старуха не издала ни единого звука, но она еще дышала. Все еще очень осторожно, Демиденко стал двигать штыком, имитируя совокупление. Под гогот Семашко, который эхом разнесся по всему оврагу, тело женщины конвульсивно дернулось и расслабилось, потом еще раз. Но спазмы прекратились, она замерла и, кажется, уже не дышала. Семашко стал ворчать, что они только зря теряют время. Демиденко повернул лезвие и глубоко вогнал его.


За ночь мертвые люди обосновались в своем новом жилище. Рука одного немного смещалась, заставляя соседа чуть-чуть повернуть голову. Неуловимо менялись лица. «Спящей ночи трепетанье», когда-то написал Пушкин, однако он имел в виду погрузившийся в сон дом.

Душа человека — далекий край, его не достигнешь и не осмотришь. Большинство мертвецов были нищими и малограмотными людьми. Но у каждого накопился бесценный запас видений и снов, каждый хоть раз испытал нечто удивительное, даже зажатые в мертвых руках родителей младенцы (возможно, они в первую очередь). И хотя почти все ничего не видели, кроме пропитавшегося вонью и грязью Подола, их жизнеописания отличались не меньшей яркостью и сложностью, чем история Елизаветы Эрдман-Беренштейн. Если бы кто-нибудь, скажем, Зигмунд Фрейд, начал слушать и записывать их рассказы со времен Адама, он не сумел бы полностью обследовать даже небольшую группу, даже одного-единственного человека.

А ведь это был только первый день.

И все же, когда стемнело, из оврага действительно выбралась женщина. Ее звали Дина Проничева. Она доползла до края обрыва, схватилась за куст, и на самом деле увидела мальчика, в штанах и фуфайке; он тоже карабкался наверх. Ребенок до смерти напугал Дину своим шепотом: «Не бойтесь, тетенька. Я тоже живой».

Когда-то, отдыхая в Гастейне вместе с тетей Магдой, Лиза услышала его слова во сне. Ничего удивительного, ведь она обладала способностью ясновидения, и часть ее продолжала жить в тех, кто спасся: Дине и маленьком мальчике, который все время дрожал от страха. Его звали Мотя.

Мотю застрелили немцы, когда он пытался предупредить об опасности женщину. Мальчик успел полюбить ее за доброту, она заменила ему мать. Дина выжила и стала единственным свидетелем, единственным очевидцем того, что видела и чувствовала Лиза. Но это повторилось тридцать тысяч раз: каждый случай схож с другим и в то же время неповторим. А живым не дано говорить за мертвых.

Тридцать тысяч стали четвертью миллиона. Двести пятьдесят тысяч белых отелей Бабьего Яра (в каждом живет свой Вогель, мадам Коттин, священник, проститутка, молодожены, офицер-поэт, пекарь, шеф-повар, цыганский ансамбль). Нижние слои тел утрамбовались в плотную массу. Когда немцы пожелали кремировать свои жертвы, пришлось использовать динамит, а иногда поработать топорами. Те, кто составил первый слой, были за редким исключением обнажены; во втором мертвецам оставили нижнее белье, а ближе к поверхности лежали полностью одетые трупы. Похоже на формации горной породы. Сначала евреи, потом украинцы, цыгане, русские…

Такая грандиозная работа потребовала создания сложной системы, с четким разделением обязанностей. Землекопы разрывали общую могилу, похоронные команды вытаскивали мертвецов; «золотоискатели» (gold-suchern) собирали ценности. Странный и трогательный факт: почти все жертвы, включая нагих людей, умудрились захватить с собой в последний путь что-то дорогое для них. Находили даже инструменты. Многое приходилось извлекать из тел. Золотые коронки, поставленные Лизе вскоре после возвращения из Милана, стали частью запаса, который пополнялся за счет самых разных лиц, включая четырех престарелых сестер Фрейда. Потом его переплавили в слитки.

«Гардеробщики» стягивали годную к употреблению одежду; «строители» возводили огромные погребальные костры; «истопники» заставляли их гореть, поджигая волосы трупов; «дробильщики» просеивали пепел на случай, если их товарищи не заметили что-нибудь ценное; наконец, «садовники» на тачках развозили этот пепел и разбрасывали по землям вокруг оврага.

Работа была почти невыносимой. Охранники спасались от немыслимой вони, весь день поглощая водку. Русских пленных, согнанных сюда, не кормили (но горе тем, кто слабел). Время от времени, обезумев от соблазнительного запаха жареного мяса, кто-то из них пытался вытащить кусок. Пойманных на такой дикости живьем, словно раков, бросали в костер. Пленные сознавали, что когда превратится в пепел последний труп, сожгут и их, — тех, кто до этого доживет. Охранники понимали, что они это знают, и перебрасывались шутками с обреченными людьми. Однажды прибыл фургон, набитый женщинами. Когда пустили газ, внутри, как обычно, раздались крики и стук; но вскоре все затихло, и двери открыли. Наружу вытащили сотню с лишним обнаженных девушек. Пьяные охранники надрывались от хохота. «Давайте! Берите их! Окрестите девок, сделайте из них баб!» Они едва не подавились водкой: девушки работали официантками в киевских ночных заведениях, а значит едва ли среди них была хоть одна девственница. Даже пленные растянули иссохшие губы в ухмылке, укладывая трупы вместе с теми, кто еще дышал, на погребальный костер.

Когда война закончилась, забота об искоренении всяких следов убитых людей легла на другие плечи. Спустя какое-то время, Дина Проничева перестала утверждать, что сумела сбежать из Бабьего Яра. Овраг перегородили плотиной, накачали воду и ил, создав зеленое стоячее озеро, источавшее запах гнили. Плотина прорвалась; ядовитая жижа залила целые кварталы. Даже два года спустя находили застывшие в своих предсмертных позах, словно жители древней Помпеи, трупы.

Никому не пришло в голову установить здесь мемориал. Овраг залили цементом, потом проложили шоссе, построили телевизионный центр, целый жилищный комплекс высотных домов. Мертвых людей скрывали под толщей земли, сжигали, топили, и снова скрывали, уже под прочным слоем стали и бетона.

Но все это не имеет никакого отношения к душе и ее странствию, к невесте, что больна любовью, дочери Иерусалима.


VI
Лагерь

После ужасных, отравленных атмосферой хаоса дней, кошмарного путешествия в переполненном вагоне, они наконец высыпали из поезда на маленькую пыльную платформу в середине бесконечной равнины. Их ожидал нелегкий переход на другую сторону по узенькому мосту, зато как приятно потом было вдохнуть полной грудью напоенный сладостью воздух, как хорошо, что их просто пропустили, без толкотни и грубости, без всяких формальностей. Там уже стояли наготове автобусы.

Молодой лейтенант, отвечавший за группу, в которую входила Лиза, от смущения немного заикался, когда зачитывал список, и это сразу разрядило атмосферу. По приглушенному хихиканью пассажиров он понял, что неправильно произнес одно из сложных имен, и смущенно улыбнулся. Особенные затруднения вызвала фамилия Лизы. На блестевшем от пота лице, — стояла очень жаркая погода, — выделялась белая полоска шрама, прорезавшая щеку и лоб. В кармане форменного кителя торчала бесполезная перчатка.

Когда автобус, подняв тучу пыли, тронулся с места, лейтенант опустился на свободное сидение рядом с Лизой. «Извините, мне так неловко!» — он улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. «Как я понимаю, это польская фамилия?» — поинтересовался он; Лиза кивнула. На самом деле, ей было неловко из-за своей оплошности. Не желая больше выносить притеснения, через которые пришлось пройти при предъявлении документов, она решила не называться ни Беренштейн, ни Эрдман. Остановилась на Морозовой. Но в последний момент, повинуясь странной прихоти, указала девичью фамилию матери, Конопника. Теперь уже поздно что-то исправлять. Молодой офицер интересовался, как прошло путешествие на поезде. «Ужасно! Просто ужасно!» — откликнулась Лиза.

Юноша сочувственно кивнул и заметил, что, по крайней мере, теперь они как следует отдохнут в лагере. Там, конечно, не хоромы, но довольно комфортабельно. Потом их пошлют дальше. Вы и представить себе не можете, сказала ему Лиза, как много значит после всего пережитого услышать нормальный дружеский голос. Она взглянула в окно, на унылую пустыню под раскаленным небом, и пропустила мимо ушей следующий вопрос. Юноша повторил: «Чем вы занимались в прошлой жизни?» Он явно обрадовался, узнав, что сидит рядом с певицей. Сам он небольшой знаток, но очень любит музыку, и, кроме прочих обязанностей, на него возложили организацию концертов в лагере. «Вы не откажетесь нам помочь?» Лиза сказала, что с удовольствием примет участие, если ее голос покажется приемлемым.

«Я Ричард Лайонс», — лейтенант протянул ей левую руку над спинкой сидения. Она неловко пожала ее, почему-то тоже левой рукой. Имя показалось знакомым; наконец, она вспомнила, что встречалась с его дядей во время отдыха в австрийских Альпах! «Он думал, что вы погибли», — воскликнула Лиза. «Как видите, это не совсем верно», — криво усмехнулся лейтенант, и прикоснулся к пустому правому рукаву. Разумеется, он знал отель, в котором она останавливалась, потому что частенько ездил туда сам покататься на лыжах.

«Великолепные там виды».

«Да, но здесь тоже красиво», — отозвалась она, снова бросив взгляд на песчаные дюны. «Мир прекрасен».

Она воспользовалась случаем, чтобы узнать, как здесь можно разыскать родных. Он вытащил блокнот из нагрудного кармана и записал фамилию ее мужа, ловко удерживая книжечку и ручку одной рукой. Лейтенант обещал навести справки. «Можете не сомневаться, ваши родственники тоже сейчас просматривают списки новоприбывших». Лиза поблагодарила его за доброту. Пустяки, сказал юноша, всегда рад помочь.

Он извинился, встал и прошелся по автобусу, подбадривая пассажиров. Смертельно уставший Коля спал, уткнув голову ей в плечо. Она подвинулась, чтобы ему было удобнее. Грудь ужасно ныла. Однако вскоре все равно пришлось разбудить мальчика: автобус остановился. Несмотря на усталость, пассажиры не сдержали изумленно-радостных возгласов, увидев перед собой настоящий оазис, — ярко-зеленую траву, пальмы, искрящуюся воду. Само здание больше походило на отель, чем на временный лагерь. Лизе с сыном предоставили отдельную комнату. Здесь сладко пахло деревом. Брусья были из кедра, балки из пихты.

Коля сразу же помчался с Пашей обследовать окрестности, но Лиза так вымоталась, что буквально рухнула в постель. Когда уже стало смеркаться, ее разбудил негромкий стук в дверь. Она не сомневалась, что пришел Коля, — мальчик пока не запомнил, где их комната, и боялся ошибиться. Неодетая, — она еще не распаковала вещи, — Лиза открыла дверь. Перед ней стоял лейтенант. Застав ее в таком виде, он покраснел, извинился, что побеспокоил. Юноша ужасно заикался: ему следовало догадаться, что после долгого переезда дама рано ляжет спать. Он просто хотел сообщить, что ее мужа Виктора в списках нет, зато в них значится некая Вера Беренштейн. Кроме того, нашелся еще один человек с ее редкой фамилией — Мария Конопника. «Но ведь это моя мать!» — обрадованно воскликнула Лиза. Он просиял от удовольствия и пообещал посмотреть еще.

Время летело незаметно. В столовой она приглядывалась к собравшимся и каждый раз находила знакомые лица. Однажды Лизе даже показалось, что она увидела Зигмунда Фрейда, — глубокого старика, у которого повязка полностью скрывала нижнюю часть лица. Он обедал, — точнее, пытался есть, — в одиночестве. Она испытывала такую почтительную робость, что не решилась подойти и поздороваться с профессором. К тому же, она могла ошибиться: говорили, что старик приехал сюда из Англии. И все же, разве спутаешь с кем-то другим его благородный профиль? Когда же он засунул сигару в маленькое отверстие, не закрытое повязкой, — все, что осталось от рта, — и с явным трудом несколько раз затянулся, последние сомнения исчезли. У нее возникло немного хулиганское желание написать ему открытку (с изображением лагеря, других здесь не продавали) примерно такого содержания: «Фрау Анна Г. приветствует Вас и просит оказать ей честь, выпить вместе с ней стакан молока» Возможно, он улыбнется, вспомнив повара в белом отеле. Пока она вертела открытку в руках, собираясь купить ее, неожиданно осознала, что старый добрый священник из ее «дневника» на самом деле Фрейд. Как она раньше не догадалась? Это же очевидно! Тут она похолодела: профессор с его всепроникающей мудростью наверняка сразу все понял и решил, что она смеется над ним. Значит затея с открыткой, которая напомнит ему неприятный эпизод прошлой жизни, выглядит по меньшей мере нетактично.

Однажды Фрейда, сидящего в кресле-каталке, провезли мимо нее в санчасть. Профессор бессильно повесил голову и не заметил свою бывшую пациентку. Он был ужасно болен и очень страдал. Если она сейчас подойдет, то своим появлением заставит еще больше усомниться в правильности диагноза, и только ухудшит его состояние. Лучше держаться подальше и надеяться, что здешние доктора сумеют ему как-то помочь. Кстати, они производят впечатление очень опытных специалистов, способных справиться с любой проблемой. Загруженный работой молодой врач, который ее осматривал, проявил умение и осторожность. И все-таки она вздрогнула, когда он коснулся болезненных участков. «Как вы сами думаете, в чем тут дело?» — спросил он, когда Лиза невольно отпрянула. Таблетки, которые он прописал, заставили боль отступить.

Теперь она окрепла настолько, что стала посещать занятия по языку, — причем они располагались рядом с классом Коли! Лиза решила как следует изучить идиш. До сих пор она знала одну-единственную фразу, которой ее научила Кедрова. В переводе она означала: «Бурные воды не могут потушить любовь, и наводнение ее не затопит». Она всегда отличалась способностью к языкам, и учителя были довольны.

Странно, что не только евреи попали сюда, — в списках значилась ее мать.

На следующий вечер после приезда (по крайней мере, ей так показалось, время здесь шло незаметно), к столику подошел молодой лейтенант и смущенно пригласил на танец. Среди них оказалось множество музыкантов, в том числе из Киевского оркестра, и они быстро сформировали ансамбль. Во время обедов здесь в полную меру проявлялся дух всеобщего братства; супружеские пары не замыкались друг на друге, стремясь подбодрить тех, кто остался одиноким. Лиза все еще страдала от боли в бедре, но не захотела обижать застенчивого молодого офицера, выказавшего столько внимания и доброты. Зазвучал вальс, и они стали кружиться, умудрившись продержаться до конца танца. Смеясь, шутливо поздравили друг друга. Немалое достижение для двух инвалидов: он однорукий, а она практически одноногая! Вечер выдался прохладным, и они решили немного прогуляться. Он привел ее к волшебному месту рядом с оазисом, где росли прекрасные лилии. У нее начались месячные, но ему было все равно.

Однако подлинным чудом, — на этом сошлись все обитатели лагеря, — стало появление через несколько недель после прибытия первого поезда из Киева «нелегального иммигранта». Люди бросили работу и удивленно смотрели на зверька, упрямо ковылявшего мимо виноградника. Тем утром Люба Щаденко вместе с детьми и свекровью оставалась в комнате; она услышала, как кто-то царапает по двери. Когда открыла, увидела маленькую черную кошку, жалобно мяукающую у ее ног. Это была Бася, тощая, как скелет, лапки — подушечки кровавой плоти, но живая и невредимая, их Баська! Вскоре она лакала молоко из блюдца, а потом свернулась клубочком на руках у Нади и довольно мурлыкала. Повинуясь присущему ее породе особому чутью, они каким-то немыслимым образом пересекла город, пустыни и горы, чтобы найти свою семью. Скоро она отъелась и как ни в чем ни бывало носилась по лагерю, став живым талисманом и всеобщей любимицей.

Черная кошка приняла самое деятельное участие в бурном празднике сбора винограда. Урожай выдался отменный. Когда все стали горланить застольную песню, Лиза впервые за много лет испытала свой голос. Он звучал хрипловато и неуверенно, однако она осталась довольна. Некоторые даже повернули голову, словно выискивая, кому принадлежит такое звучное сопрано.

Куда ни ступи — всюду Баська! Однажды она даже умудрилась прервать киносеанс. Хотя сами кустарно снятые документальные фильмы редко вызывали интерес, Лиза почти не пропускала их, чтобы лучше усвоить язык. Тем вечером они с Любой смотрели сюжет о поселении в Эммаусе. Показывали тюремный госпиталь, врачи которого, как утверждалось, добиваются успеха даже с самыми трудными заключенными. Среди опрошенных выделялся пациент в очках, с располагающей внешностью, проходивший по двору в сопровождении вооруженных охранников. Они не спускали с него глаз и в комнате отдыха, когда он играл с детьми. Комментатор произнес его имя, Куртен, таким тоном, словно зрители хорошо знали, о ком идет речь. Действительно, Лизе показалось, что она слышала такую фамилию и даже видела его фотографии в газетах, но она не сумела припомнить, что он совершил. Она уже собралась обменяться впечатлениями с Любой, как вдруг экран заполнил огромный кошачий силуэт! Задремавшие зрители сразу проснулись, послышался хохот. Всеобщая любимица умудрилась попасть в проекционную, и теперь безмятежно вылизывалась на глазах у собравшихся. Ее наградили аплодисментами, зрители требовали продолжения. Бася оказалась намного интереснее фильма!

В одно прекрасное утро они увидели, как четверо мокрых пушистых черных и беленьких комочков, мяукая, тычутся в живот гордой мамы. Люба уверяла, что произошло настоящее чудо: в свое время Баське сделали операцию и она просто не могла родить… Но факт оставался фактом, а Бася стала еще большей героиней в глазах поселенцев. Все дети спешили полюбоваться на новых жителей лагеря, и пытались подольститься к Наде, чтобы девочка отдала им котят.

Однако, смеясь, повторяла Люба, самое большое чудо в другом: куда подевался их отец?


«Встань, моя милая,

моя прекрасная, выйди,

Ибо вот зима миновала,

Ливни кончились, удалились,

Расцветает земля цветами,

Время пения птиц наступило,

Голос горлицы в краю нашем слышен,

Наливает смоковница смоквы,

Виноградная лоза благоухает —

Встань, моя милая,

Моя прекрасная, выйди!

Моя горлица в горном ущелье,

Под навесом уступов, —

Дай увидеть лицо твое,

Дай услышать твой голос,

Ибо голос твой приятен,

Лицо твое прекрасно!»[27]

Лиза прочла эту цитату из «Песни Песней» в письме, которое никак не ожидала получить. Почтальон разыскал ее в виноградниках, где Лиза работала вместе с остальными. Увидев полузабытый почерк на конверте, она сразу бросилась в единственное укромное место в лагере, — уборную. Переживания давно ушедшего прошлого разом обрушились на нее. Когда она жила в Киеве, часто видела имя и фотографии Алексея в газетах: высокопоставленный деятель молодцевато вытянулся перед шеренгами военных. Потом прочитала об аресте и невероятных признаниях. Лиза была счастлива, что расстрел заменили высылкой вместе с эмигрантами.

Он писал, что сначала его некоторое время продержали в заключении в Эммаусе, и теперь он полностью переменился. Его перевели в поселение в горах Бетера. Условия здесь нелегкие, но все упорно трудятся, чтобы жить стало лучше. Когда он увидел в списках имя Лизы, сразу осознал, что любит ее по-прежнему. Алексей хотел, чтобы она присоединилась к нему.

Люба не желала, чтобы подруга ее покинула, и поэтому постоянно твердила ей о преимуществах совместной жизни с Алексеем. Он, конечно, ни слова не написал о замужестве, но законы здесь всячески препятствовали заключению таких формальных союзов.

Лиза ответила ему, что уже слишком поздно. Она тоже по-прежнему любит его, но если они станут жить вместе, обоим не даст покоя призрак мертвого младенца. Слишком тяжелый груз лежит на их совести.

Однажды Лиза с замиранием сердца услышала по радиоприемнику чарующее пение Веры Беренштейн. Она звучала даже лучше, чем раньше. Вера исполняла нехарактерную для ее прежнего репертуара религиозную композицию на слова двадцать третьего псалма. Благодаря дружбе с молодым лейтенантом, Лиза смогла поговорить по телефону с обладательницей волшебного голоса, едва пробивавшегося сквозь постоянный треск и шипение. Вера подтвердила, что ее мужа здесь нет, — пока нет. Она была очень взволнована, все время спрашивала о своем сыне. На самом деле, Лиза постепенно готовила мальчика к встрече с родной матерью: упоминала, словно невзначай, рассказывала о ней.

Свыкнуться с мыслью о грядущем расставании ей самой оказалось очень нелегко; гораздо труднее, чем приспособиться к несложной работе в поле, которую недавно стала выполнять. Она часто украдкой плакала. Лиза стала матерью для Коли, а мальчик считал, что он ее сын, и все же ей предстояло отдать ребенка женщине, которая произвела его на свет. Когда (если) здесь появится Виктор, уступить его жене будет намного проще. В душе она радовалась, что он еще не прибыл, хотя ее мучила совесть. Как ни любила Лиза Виктора, он не стал для нее подлинным мужем, мужчиной, с которым соединяешься навеки. Словно искупая моральный грех, она старалась всячески облегчать жизнь людям.

Лиза попыталась помочь больному старику, которого принимала за Фрейда. Ричард разрешил ей просмотреть личные карточки поселенцев. Все дело в том, что она не помнила фамилию замужней дочери профессора. Но когда нашла некую Софью Халберштадт, у которой был маленький сын Хайнц, подумала, что напала на верный след, и написала ей короткое письмо. Словно в награду за доброе дело, наткнулась на карточку старинной петербургской подруги, Кедровой. А когда возвратилась в свою комнату, на тумбочке у кровати ее дожидалось письмо. По странному совпадению, его прислала Людмила. Она увидела имя Лизы в списках, и очень обрадовалась. Здоровье пока не позволяет ей выходить за пределы лагеря, но она надеется скоро ее увидеть. Они обрабатывают больную грудь радием: болезненный процесс, из-за которого она чувствует себя плохо. Странно, ведь Лиза четко помнила, что врачи, тщетно пытаясь спасти Людмилу, удалили ей грудь. Оставалось надеяться, что болезнь не пошла дальше.

Удушливо-жарким безветренным днем Ричард Лайонс повез ее в армейском джипе по берегу озера. Мать пожелала встретиться с ней в каком-нибудь безлюдном месте. Он остановил машину в тени фиговых деревьев, и сказал, что она должна пересечь дюну. Дойдя до вершины, Лиза остановилась, посмотрела вниз. Вдалеке простирались холмы Иудеи, у озера стояла женщина. Она отвернулась, словно зачарованная облаком красной пыли на горизонте и застыла, как статуя: даже края одежды не колыхались. Когда, наконец, подняла голову, Лиза увидела, что вся левая половина лица превратилась в сплошной рубец.

Они молча брели по берегу, не зная, что сказать друг другу. В конце-концов, Лиза заговорила. Мне очень жаль, что ты получила такие ожоги, сказала она.

«Да, но поделом мне. К тому же, врачи здесь творят настоящие чудеса». Дочь вспомнила забытый за полвека голос, и грудь болезненно сжалась.

Женщина пристально вглядывалась в Лизу, постепенно узнавая в ней своего ребенка. Заметила крестик на шее: «Это ведь мой, да? Я рада, что ты его сохранила».

Все же обе чувствовали себя неловко и скованно.

Чтобы прервать неприятную паузу, Лиза спросила, как живется в Кане, где располагалось поселение матери.

Та растянула губы в грустной усмешке. «Ну, в любом случае, это не нижний круг».

Лиза вежливо улыбнулась в ответ, хотя была озадачена ее словами; теперь она вспомнила неприятное пристрастие матери к многозначительным тирадам.

«Скоро сюда приедет твоя тетя».

«Да? Когда же?»

«Скоро».

Над водой пролетел ворон, зажав в клюве кусочек хлеба.

«И Юра тоже». Мать искоса посмотрела на Лизу. В прекрасных карих глазах таилась грусть. «Тебе следовало бы получше узнать своего брата. Ну конечно, когда ты родилась, мальчик очень ревновал. Вы такие разные: без сомнения, он пошел в отца».

Лиза потянулась к ее руке. Они неуклюже переплели пальцы. «Ты знаешь, что здесь твой отец? Он изолирован».

«Как обычно». — обе негромко рассмеялись, и ощущение неловкости наконец исчезло.

«Ты общаешься с ним?» — спросила Лиза.

«Ну, конечно».

«Передашь привет от меня?»

«Разумеется. Да, его родные, — и мои тоже, — хотят, чтобы ты знала, все просто мечтают увидеть тебя, и с нетерпением ждут встречи».

Лиза кивнула; ей было приятно слышать это. Они прогуливались вдоль берега, неслышно ступая по песку. У нее едва не вырвался давно мучивший ее вопрос, но она вовремя остановила себя. Рано, еще слишком рано. Кроме того, сейчас стало ясно, что ничего важного тут нет, простое любопытство. Единственно важной, страшной проблемой всегда оставалась смерть, но она оказалась ложной, ведь на самом деле мама не погибла, она эмигрировала.

Словно прочитав мысли дочери, мать вздохнула и произнесла, — «Полагаю, ты знаешь, что произошло?»

«В общих чертах. Но если тебе неприятно, не надо говорить об этом. Ничего особо важного тут нет. Я поразилась бы ничуть не меньше, если бы узнала, что ты участвовала в съезде монахинь».

Мать рассмеялась. «Ну, на такое я вряд ли способна! Нет, я не возражаю, давай поговорим. Твой дядя — славный малый. Ему приходилось нелегко с Магдой. Он здоровый, нормальный мужчина, но ее желания никак не соответствовали его потребностям. Она почти ничего не могла дать ему. Нельзя ее винить: она слишком поздно осознала это. Мы обе были такими невинными, когда выходили замуж! Такими юными! И совершенно ничего не соображали в подобных вещах. Ты понимаешь?»

«Да. Да, теперь все встает на свои места».

«Магда знала, что происходит между мной и ее мужем, — по крайней мере, в начале, — причем, по-моему, даже испытывала некое облегчение». — Мать с тревогой смотрела на нее.

«Значит», — произнесла Лиза, чувствуя, как рассеивается туман, — «когда вы втроем… она действительно хотела…?» Она бросила взгляд на маму, покраснела и вновь отвела глаза.

«Да, скорее всего. Ведь именно она и предложила попробовать. Франц и я чувствовали себя весьма неловко. Но позднее она потребовала, чтобы мы вовсе прервали отношения, — наверное, страдала от ревности и одиночества, — и с тех пор нам с твоим дядей пришлось встречаться тайно. Мы совершили непростительный грех».

«А Отец знал?»

«Знал, но никогда не заговаривал об этом. Мы не спали вместе… да, после рождения Юры практически ни разу не занимались любовью. Ну, не в буквальном смысле — естественно! Так, по большим праздникам… Он всегда был страшно занят. Работа, политические интриги, любовница. Его не волновало, чем я занимаюсь, лишь бы соблюдались внешние приличия».

В полдень солнце палило нещадно, и Лиза чувствовала, как на нее накатывает дурнота. Слишком много сил потребовалось, чтобы вынести мамину исповедь. Она предложила присесть в тени скалы, хоть немного спасающей от безжалостных лучей. Они прислонились к горячему камню. Мать озабоченно осведомилась, как себя чувствует дочь. Небольшая слабость из-за жары, ответила Лиза. Может быть, она хочет немного попить? Когда Лиза кивнула, мать расстегнула одежду на груди и обвила дочь руками, привлекая к себе. Первые освежающие капли молока сразу прогнали жар и голова перестала кружиться. Лиза отняла губы, приподнялась и, словно к святыне, прикоснулась к полной белой груди, увенчанной рыжевато-коричневым соском. «Я помню ее!» — тихонько рассмеялась она. Мать улыбнулась в ответ: «Пей сколько хочешь, молока у меня всегда было вдоволь».

«Но как…?» Мать вздохнула: «К нам присылают столько сирот! Кормилиц постоянно не хватает. Каждый приносит пользу по мере сил».

Лиза прильнула к соску, потом к другому, забыв обо всем, кроме спокойной радости насыщения. Ее рука, обвившая талию матери под платьем, нащупала что-то твердое, и она улыбнулась про себя: мама до сих пор носит такую древность, как корсет! Когда она, наконец, утолила жажду, а мать привела себя в порядок, Лиза расстегнула блузу и подставила ей грудь. Мягкие губы сжали сосок, и она почувствовала себя такой счастливой! Поглаживая все еще пышные светлые волосы мамы, она заметила, что завидует ей, и сама хотела бы кормить младенцев. Застегиваясь, густо покраснела, когда мать задала неизбежный вопрос, и объяснила, что молоко появилось из-за молоденького английского лейтенанта. Юноша ей так нравился, казался таким беспомощным, его так хотелось покормить и приласкать, что он вызвал прилив материнских чувств.

Ощутив, что бодрость и силы вернулись, они поднялись и возобновили прогулку. Мария Конопника сказала: «Примерно то же я чувствовала по отношению к твоему дяде. Считала, что, утешаю, жалею его. Думала, что никому не причиню вреда, если помогу ему. Конечно, мы всегда немного обманываем себя».

«Я видела, как ты утешала его!» — дочь криво усмехнулась.

«Да, знаю! Ах, это было ужасно! У нас чуть сердце не разорвалось от страха! Оставалось только молиться и надеяться, что ты слишком мала, чтобы понять… Но, как видно, надежды оказались тщетными. Прости меня, Лиза, родная. Понимаешь, мы понятия не имели, что ты осталась на яхте. В обязанности Сони входило следить, чтобы…»

«Я имела в виду другой случай, в беседке!» — Лиза улыбнулась, слегка поддразнивая ее, но мать недоумевала. «Мы никогда ничего себе не позволяли в беседке, и вообще в таких местах, где нас могут увидеть. Почти все время встречались на яхте, когда твой отец уходил на работу, а тетя предпочитала остаться. Мы всегда проявляли сугубую осторожность».

Потом она вспомнила, и покраснела: «Подожди! Да, да, я знаю, о чем ты говоришь! Один-единственный раз! Господи, как глупо мы тогда вели себя! Так ты нас заметила? Я не думала, что ты вообще куда-то уйдешь! Да, конечно, я помню! Я тогда делала набросок на пляже, верно? Но думала совсем о другом… Наверняка прескверная получилась картина! Было ужасно жарко, верно? Почти как сейчас. Потом подошли твои тетя и дядя, Магда захотела позагорать, а Франц и я отправились на прогулку по саду. Да, действительно!» она улыбнулась, и кожа на нетронутой огнем правой части лица покраснела еще больше. «Мы ведь всего лишь целовались, разве нет?»

Лиза с утрированным негодованием потрясла головой. — «Ты всего лишь была полуголой!»

«Я? Не может быть! О Господи! Правда! Я вспомнила! Мы, тогда, наверное, совсем сошли с ума!» — Неожиданно она звонко рассмеялась, сверкнули перламутровые ровные зубы, которые почему-то врезались в память с детства.

«Приходится признать, нас очень тянуло друг к другу в сексуальном плане. Ну конечно, я пыталась себе внушить, что влюблена. Поглощала поэзию: „Люблю горящих уст я вызовы немые, / Восторги быстрые, живые“, и тому подобное. Женщине всегда трудно признать, что в основе отношений лежит плотская страсть. Ты отнеслась бы к нам снисходительнее, скажи я, что между нами вспыхнула вечная любовь, но я не хочу лгать».

«Нет, я вас не обвиняю», — произнесла Лиза. — «Мне некого и не за что прощать. Я просто считаю все это… любопытным». Она снова взяла мать за руку. — «Мне кажется, я тебя понимаю. Представляю, какое сладкое волнение испытываешь, мчась на поезде к любовнику, зная, что и он сейчас чувствует то же самое, путешествуя навстречу тебе. Я много думала о вас раньше».

«Верно!» — признала мать, грустно покачивая головой.

«Две точки на карте движутся все ближе и ближе друг к другу, чтобы, наконец, соединиться! Больные страстью, каждая минута кажется вечностью! К тому же, сладость запретного плода».

Мать наклонила голову. — «Да, и это тоже. Мы совершили страшный грех».

«Даже если так, в конечном итоге прошлое не имеет значения, только будущее. Звучит банально, но правда есть правда».

Мать застыла на месте, спрятала лицо в ладонях. «Пожар! Ужас, ужас!» Она долго не могла унять дрожь. Потом опустила руки и слабым голосом продолжила.

«Кажется, это случилось на вторую ночь. Мы не виделись три месяца, и не могли оторваться друг от друга. Ты, наверное, знаешь, — когда лежишь в постели с мужчиной, полностью уходишь в свои ощущения, другие чувства притупляются, все остальное перестает существовать. Мы ослепли и оглохли. Потом, когда закончили, поняли, что комнату заполнил дым, стали кашлять и задыхаться. За дверью раздавался страшный рев. Франц встал и открыл ее: там полыхало, как в аду». Она передернулась, будто тело, как тогда, охватил огонь, сама словно гибкий язык пламени.

«Все уже позади», — Лиза сжала ее руку. Постепенно мать успокоилась.

«По-моему, там, где есть любовь, — неважно, в каком виде она предстает, — существует надежда на спасение». Перед глазами сверкнул штык, готовый войти меж распростертых бедер, и Лиза быстро поправила себя, — «Я имею в виду, любовь как чувство близости».

«Нежность».

«Да, именно!»

Они все дальше и дальше шагали вдоль берега. Солнце опускалось, стало чуть прохладнее. Тяжело махая крыльями, снова прилетел ворон, и сердце Лизы сжалось от внезапного ужаса. Она остановилась. «Это Мертвое море?»

«Нет, что ты!» — с серебристым смехом воскликнула мать. Она объяснила, что в озеро впадает река Иордан, которую в свою очередь питает ручей. «Как видишь, вода здесь всегда свежая и чистая». Слова матери полностью рассеяли страх; дочь кивнула, и они пошли дальше.

С холмов налетел белый ветер. Солнце нависло над пустыней, его лучи, пробиваясь сквозь далекие песчаные вихри, прочертили в небе окружности, слившиеся в подобие огромной розы.

Гуляя по берегу, они добрались до маленькой деревни и зашли в харчевню, чтобы немного перекусить. Сначала женщины почувствовали себя здесь немного неуютно, — все остальные посетители оказались мужчинами, рыбаками, обсуждавшими за стаканом вина сегодняшний улов. Они вежливо не замечали присутствия незнакомок. Хозяин, церемонно приветствовавший их, был древним стариком, медлительным, с дрожащими руками. Они выпили вина, хозяин поспешил налить новую порцию. Он помедлил, когда стакан Лизы был на две трети полон; она закрыла его рукой, показывая, что больше не хочет. Но старик, не заметив, продолжал гостеприимно обслуживать гостью. Красная струя полилась на руку Лизы, ручейком стекая на стол. Она не шевельнулась, хозяин не останавливался. Сделав серьезное лицо, Лиза поблагодарила его, но когда старик зашаркал на кухню, унося пустую бутылку, женщины стали молча корчиться, подавляя смех. Мать не знала, как сдержать себя: она схватилась за живот, едва не упав со стула, спрятала лицо в ладонях, чтобы скрыть выступившие слезы, закусила губу. Показала на мокрую руку дочери, и снова затряслась.

В харчевне стояла телефонная будка. Все еще всхлипывая от смеха, Лиза подошла к ней, сняла трубку и продиктовала оператору номер, который дала мама. Раздался знакомый голос. Разговор ничуть не отличался от тех, которые они вели в незапамятные времена.

«Как ты, Отец?»

«Хорошо. А ты?»

«Я? Отлично».

«Тебе нужны деньги?»

«Нет. У меня все в порядке».

«Что ж, дай знать, если что-нибудь потребуется. Береги себя».

«Да. Ты тоже».

Как бы там ни было, несмотря на плохую связь, она услышала его голос. Возможно, когда-нибудь они даже смогут побеседовать.


Когда Лиза вернулась, на небе сияла полная луна в окружении россыпи безмятежно светящих звезд. Но картину, представшую перед ней, никак нельзя было назвать безмятежной. По всей территории лагеря и дальше, в пустыне, раскинулись палатки, сотни других спешно устанавливались. Их ряды покрывали землю до самого горизонта. Грандиозной операцией руководили молодые офицеры. Лиза нашла Ричарда Лайонса. Худощавое лицо юноши блестело от пота, на нем четко выделялся шрам. Он распоряжался работой добровольцев и успевал повсюду, размахивая зажатым в левой руке офицерским стеком, как шаманским посохом. Заметив Лизу, приказал сержанту «продолжать в том же духе», улыбаясь, подошел к ней. «Вот и наша р-роза Шарона». Так он ласково-полушутливо называл ее. Ричард объяснил, что сегодня пришло больше дюжины составов. Каждый день появляется новая партия эмигрантов. Чем скорее возводится новое жилье, тем быстрее его заселяют люди, и надо строить опять. Но ни одному из прибывших они не вправе, да и не могут, отказать, ведь идти им больше некуда. Убрав стек, он выудил пачку сигарет из кармана, открыл, засунул одну в рот, достал спички, зажег, закурил, убрал пачку и коробок обратно, — все это своей невероятно гибкой левой рукой. Пыхтя сигаретой, постоял рядом с ней, наблюдая за сценой немой суеты при лунном свете.

«Где свет Израиля шатров», — процитировал он Блейка.

Тысячи и тысячи переселенцев терпеливо ждали, поставив у ног свои трогательно-жалкие деревянные чемоданы, сжимая перевязанные веревкой узлы с тряпьем. Были они не печальными — странно безразличными; не исхудавшими — живыми скелетами; не разгневанными — полными бесконечного терпения. Лиза вздохнула. «Почему это все происходит, Ричард? Нас создали для радости и счастья. Что случилось?» Он выпустил дым изо рта, в недоумении потряс головой. «Создали для счастья? Ты безнадежная оптимистка, старушка!» Затушил сигарету, вытащил стек. «Нам страшно не хватает медсестер. Поможешь?» Он указал на санчасть. Там прямо на земле стояли кровати. Вокруг суетились фигурки в белых халатах. «Да, конечно!» Она заспешила к ним, перешла на бег. И только тогда осознала, что сегодня у нее целый день ничего не болит.

Терпкий аромат сосны. Она никак не могла понять… От него почему-то тревожно щемило сердце, и в то же время стало так радостно и легко.


Примечания
1

Можно считать, что так и произошло, ведь сестры были близнецами.

(обратно)
2

Топлива и керосина после войны отчаянно не хватало (прим. ред).

(обратно)
3

Однажды она сказала, что крестик достался ей в наследство от матери. Так родственные чувства усилили благочестивый трепет.

(обратно)
4

Имеются в виду долгие летние ночи на севере, когда день от ночи отделяют лишь короткие сумерки.

(обратно)
5

В подлиннике игра слов. «Niederkommen» может означать «падать» и «разрешиться от бремени, родить».

(обратно)
6

Вторая дочь Фрейда, София, скончалась в Гамбурге 25 января 1920 года в возрасте двадцати шести лет. Она оставила двух детей, одному из которых исполнилось только тринадцать месяцев.

(обратно)
7

Популярный лечебный курорт в австрийских Альпах.

(обратно)
8

На самом деле, болезнь все-таки отступила. То, что мы наблюдали, было последней отчаянной контратакой истерии.

(обратно)
9

В действительности, «фрау Анна Г.» была оперной певицей, а не музыкантом. Замена профессии вызвана стремлением Фрейда сохранить анонимность пациентки, хотя он всегда сожалел о том, что приходится отступать от фактов, пусть даже в самых несущественных деталях.

(обратно)
10

Ubertragung, перенос пациентом на психоаналитика чувств, испытываемых к другим людям, как правило, к родителям.

(обратно)
11

Шекспир. Сон в летнюю ночь, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

(обратно)
12

В тексте также имеются свидетельства, что она помогла дочери пройти через последующие стадии развития с минимальным использованием принуждения. Несколько мест в «дневнике» указывают на то, что Анна выработала достаточно непредвзятое и здоровое отношение к соседству ануса с мочеполовыми органами, которые (по определению Луи Андреас-Саломе) «в случае женщины как бы берутся природой у него взаймы».

(обратно)
13

Фрау Анна употребила русское слово «медуза». Еще один пример периодического использования пациентом иностранных выражений, на которые следовало обращать особое внимание.

(обратно)
14

Одно из любимых высказываний Фрейда, в полном виде фраза Шарко такова: «La theorie c’est bon, mais ca n’empeche pas d’exister» («Теория прекрасна, но она не в силах отменить реальность»).

(обратно)
15

Отец Анны полностью отказался от традиций своей семьи, и в результате она совершенно не чувствовала себя еврейкой. Однажды она назвала себя «среднеевропейской христианкой».

(обратно)
16

«Из истории детского невроза („Человек-волк“)» (1918). Фрау Анна даже не подозревала, как много аспектов в ее собственном случае и в истории болезни упомянутого здесь пациента обнаруживают полное совпадение. Вполне возможно, что однажды она столкнулась с ним на лестнице, задержавшись у меня дольше обычного за обсуждением обстоятельств его болезни.

(обратно)
17

Несомненно, в позиции «сзади», о которой я говорил выше.

(обратно)
18

Издана в 1920 г.

(обратно)
19

Гете. «Ночные песни путника, I» («Ах, к чему вся скорбь и радость! Истомил меня мой путь!» Пер. А. Фета.) Очень подходящая цитата, если вспомнить о том, при каких обстоятельствах было написано это произведение Фрейда. В 1930 г. ему присудили Литературную премию Гете. Искусно составленная речь, в которой выражалась благодарность за высокую оценку (прочитанная во Франкфурте Анной Фрейд) произвела такое впечатление на членов городского Совета, что ему предложили написать статью по психоанализу, которую собирались выпустить в виде подарочного издания ограниченным тиражом в ознаменование двух памятных событий: очередной годовщины смерти Гете в 1832 г. и сорокалетия со дня выхода «Этюдов по истерии» Фрейда и Брейера. Приняв предложение, Фрейд решил составить беллетризованную историю болезни фрау Анны. Члены Комитета сначала положительно восприняли желание Фрейда в качестве приложения к статье напечатать записи пациентки, однако, вникнув в их содержание, по понятным причинам, пришли в смятение. Фрейд отказался разрешить какое-либо купирование текста, за исключением обычной замены неприличных выражений многоточием. Публикацию задержали. С приходом к власти национал-социалистов о ней пришлось забыть. В 1933 г. все работы Фрейда были публично сожжены на костре в Берлине.

(обратно)
20

Рассказ тети об импульсивном поступке сестры в день свадьбы подействовал на пациентку весьма болезненным образом, она часто возвращалась к нему.

(обратно)
21

Ее сновидение (см. выше), как кажется, подготавливает пациентку к последующему выявлению травмы. Она оказывается на станции под названием «Будапешт», хотя место «совершенно мертвое». Попутчик предупреждает, что Т-кие в Москве не смогут ее разместить у себя, и придется спать обнаженной в «летней беседке». Сама фрау Анна толкует фразу незнакомца в поезде в том смысле, что, если бы мать действительно приехала в Москву, то наверняка остановилась бы не в гостинице, а у гостеприимных Т-ских.

(обратно)
22

В основном, дядя — это старший повар. В ее памяти сохранились белая фуражка морского офицера, которую он в шутку одевал, называя себя «старшим помощником» на судне, где отец был «капитаном», а также его невероятный аппетит.

(обратно)
23

Выделение роли матери, нехарактерное для Фрейда, может быть следствием смерти его собственной матери 12 сентября 1930 года. См. его письмо к Джонсу: «Ее значение в моей жизни невозможно переоценить.… Не чувствую никакой боли или горя, что при желании можно оправдать обстоятельствами, ее весьма преклонным возрастом и избавлением от скорби, которую мы испытывали в последнее время, глядя на ее беспомощное состояние. Вместо этого — чувство освобождения, происхождение которого, кажется, я могу объяснить. Пока она жила, мне не разрешалось умереть, а теперь я могу сделать это. На глубинных уровнях сознания проблема ценности жизни претерпела серьезные изменения».

(обратно)
24

Годфрид Страсбургский. Тристан.

(обратно)
25

В оригинале 1931 года после этих строк следует еще один параграф: «Я счел наиболее подходящим для нынешнего юбилея именно этот случай применения психоанализа, где разум и воображение объединили усилия в поисках истины, напоминая нам о союзе сердца и рассудка величайшего гения, которого мы сегодня чествуем. Каким бы беспорядочным, вульгарным и безвкусно-сентиментальным ни казался стиль „дневника“ фрау Анны, полагаю, сам Гете нашел бы здесь больше подлинной чистоты, чем грязи. Он не удивился бы, узнав, что в царстве либидо возвышенное тесно связано с низменным, и в какой-то мере эти категории зависят друг от друга: „Сойти с небес сквозь землю в ад“ Пусть же поэт и психоаналитик, каждый по-своему, рисуют нам и дальше лик человечества во всем его благородстве и нищете страдания».

(обратно)
26

«Злосчастного еврея», вместо «злосчастной челюсти».

(обратно)
27

«Песнь песней», пер. И. Дьяконова.

(обратно)
Оглавление
Поздравление на серебряную свадьбу от дочерей6

Похожие записи:



Просмотр журнала по вязанию i

Чудо-дома своими руками

Заказать подарки в калуге